Неточные совпадения
Нужно выйти из круга, а для этого необходимо сознать, что происходит не
только философский кризис,
каких немало было в истории мысли, а кризис философии, т. е. в корне подвергается сомнению возможность и правомерность отвлеченной рационалистической философии.
Только смирение гностико-рационалистической гордыни рождает религиозный гнозис
как зрелый плод религиозной жизни, цельной жизни духа.
Ведь слишком ясно, что эмпиризм признает
только опыт в рациональных пределах, к опыту же не рациональному он относится отрицательно,
как к мистике.
[У Липпса мы встречаем уже иной тип эмпиризма, не рационалистический и не позитивистический; он
как бы признает опыт самой «жизни», а не
только опыт «знания».
Лишь гносеология, которая будет ориентирована не
только на факте науки, но и на факте веры, факте откровения,
только такая цельная гносеология прикасается к живому сущему, постигает познание
как тайну брака познающего с сущим.
Как к бытию вообще, так и к бытию абсолютному, бытию Божьему нельзя прийти, нельзя доказать Бога, можно
только изойти от Бога, изначально открыть Бога в себе.
Только в церкви растение растет и познается, вне церкви оно погибает и погружается в тьму, так
как лишено солнечного света.
Без Бога, без божественного сознания не
только Бога, но и мира и человека нельзя познать, так
как рациональность субъекта ничего не может поделать с иррациональностью объекта.
Критический идеализм гносеологов для науки не
только не нужен, но даже вреден, так
как вносит разлагающую рефлексию в здоровую работу ученых.
Этот методологический прием, заимствованный у критицистов, не
только не обязателен для Лосского, но,
как мы увидим, внутренне для него противоречив, так
как его теория знания не пропедевтическая, а онтологическая и внутренне не может не быть таковой.
А интуитивное знание не может быть ничем иным,
как непосредственным усмотрением реальностей, не
только частных, но и общих.
Эта наличность несомненна в том случае, когда содержание познания «дано» мне, а не произведено деятельностью, которая чувствуется мною
как «мое» субъективное усилие, когда содержание знания присутствует и развивается в акте знания само собою, а я
только следую за ним, сосредоточивая на нем внимание и дифференцируя его путем сравнения».
В
каком же отношении стоит этот процесс познания к тому органическому Разуму, в котором всякое познание есть
только одна функция?
Только в приобщении к Абсолютному Разуму постигается смысл целого, Логос
как бы сам себя сознает и познает.
Бытие я все время рассматриваю не
только как сказуемое (то, чем обладают), но и
как подлежащее (то, что обладает).
Диавол есть
только первая в зле тварь, в нем воплотилось начало, противоположное Сыну Божьему, он есть образ творения,
каким оно не должно быть.
Поистине, в Его глубине не
только зло не рождается, но и ни в
каком смысле не пребывает и его не ограничивает.
Догматы — факты, и
только как факты они нам дороги.
Гуманизм стал утверждать себя
как отвлеченное начало,
как начало не
только самостоятельное, но и высшее.
Процесс не
только мирового, но и личного спасения совершается историей, так
как судьба личности зависит от судьбы мира.
Абсолютизация папизма обостряет эту проблему, но она существует не
только для католичества, она должна быть поставлена и для православия, равно
как в католичестве постановкой этой проблемы не уничтожается подлинная святыня западной церкви.
Только соборная, церковная мистика, которую я условно называю объективной, имеет своей основой реальное преосуществление, обладает тайной связи с историей, с преображением мира
как сущего.
Тайна преосуществления совершается не в индивидуальной душе
только,
как того хочет протестантский субъективизм, а в душе мира, в космической душе.
Никогда еще мы не были так близки к окончательному осознанию той религиозной истины, что не
только Церковь
как живая историческая плоть — мистична, но что мистична и сама история с ее иррациональной плотью, и сама культура — мистична.
В теософии так же не побеждается порядок природной необходимости,
как и в обыкновенном натуралистическом рационализме, в теософии натурализм
только расширяется до бесконечности, захватывает новые области.
Только истина,
как путь и жизнь, побеждает магию скуки.
Христианство
как полнота вселенской истины заключает в себе не
только отрицательную правду аскетизма, но и положительную правду творчества.
Гюисмансу близки
только такие люди,
как Барбе д’Оревили, Бодлэр, Верлен, Малармэ, Вилье де Лиль-Адан.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец:
как только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
Неточные совпадения
Сначала все к нему езжали; // Но так
как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь
только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Бывало, пушка зоревая // Лишь
только грянет с корабля, // С крутого берега сбегая, // Уж к морю отправляюсь я. // Потом за трубкой раскаленной, // Волной соленой оживленный, //
Как мусульман в своем раю, // С восточной гущей кофе пью. // Иду гулять. Уж благосклонный // Открыт Casino; чашек звон // Там раздается; на балкон // Маркёр выходит полусонный // С метлой в руках, и у крыльца // Уже сошлися два купца.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались
только два, из которых одно,
как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Едва
только ушел назад город,
как уже пошли писать, по нашему обычаю, чушь и дичь по обеим сторонам дороги: кочки, ельник, низенькие жидкие кусты молодых сосен, обгорелые стволы старых, дикий вереск и тому подобный вздор.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям,
как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни
только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один,
как солнце, председатель.