Для христианского сознания земля и происходящее на ней имеет абсолютное и центральное значение; она не может быть рассматриваема
как один из многих миров, как одна из форм в числе бесконечно многих форм бытия.
Свободу совести защищает безрелигиозный, холодный к вере мир как формальное право,
как одно из прав человека и гражданина; мир же церковный, охраняющий веру, слишком часто и легко свободу совести отрицает и религиозной свободы боится.
Неточные совпадения
Для обличения мира невидимых вещей нужна активность всей человеческой природы, общее ее напряжение, а не активность
одного лишь интеллекта,
как то мы находим в знании мира видимого.
Способ лечения может быть лишь
один: отказ от притязаний отвлеченной философии, возврат к мистическому реализму, т. е. к истокам бытия, к живому питанию, к познанию
как функции целостного процесса жизни.
Но они остаются в том же кругу, так
как рационализм и иррационализм пребывают в
одной плоскости.
В
каком же отношении стоит этот процесс познания к тому органическому Разуму, в котором всякое познание есть только
одна функция?
Конец мировой трагедии так же предвечно дан,
как и ее начало; само время и все, что в нем протекает, есть лишь
один из актов трагедии, болезнь бытия в момент его странствования.
Бытие и небытие,
как абсолютное и относительное, не могут находиться в
одной плоскости и ни в
каком смысле не могут быть сравниваемы и сопоставляемы.
Соблазн манихейского дуализма, соблазн увидеть два равносильных начала бытия, двух богов, в том и коренится, что абсолютное и относительное рассматривают в
одной плоскости,
как соотносительные и конкурирующие силы.
«Свое» — вот слово, заключающее в себе страшную иронию, так
как ни
один из живших и живущих людей не может реально назвать это «будущее» своим; ни
один человек не войдет в это будущее живым, войдут его истлевшие кости.
Жажда искупления необходима для спасения, так
как человеку есть что искупать; но гипноз искупления есть
один из соблазнов; гипноз этот приводит к обожествлению страдания, а не освобождению от страдания.
Нельзя ответственность за страдание и зло возлагать на других, на внешние силы, на власть, на социальные неравенства, на те или иные классы: ответственны мы сами,
как свободные сыны; наша греховность и наше творческое бессилие порождают дурную власть и социальные несправедливости, и ничто не улучшается от
одной внешней перемены власти и условий жизни.
Хомяков учит о свободе
как об
одном из определений сущности Вселенской Церкви.
Только что он был удостоен перевода в этот высший курс
как один из самых лучших, — вдруг несчастие: необыкновенный наставник, которого одно одобрительное слово уже бросало его в сладкий трепет, скоропостижно умер.
Без смеху не могу себе припомнить,
как один раз соблазнял я одну, преданную своему мужу, своим детям и своим добродетелям, барыню.
«Не правы ли они? Может быть, в самом деле больше ничего не нужно», — с недоверчивостью к себе думал он, глядя,
как одни быстро проходят любовь как азбуку супружества или как форму вежливости, точно отдали поклон, входя в общество, и — скорей за дело!
Я намерялся идти за нею вслед,
как одна девка, по виду лет двадцати, а, конечно, не более семнадцати, положа мокрое свое платье на коромысло, пошла одною со мной дорогою.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем
как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим
один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, //
Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит
одна. // С
какою гордостью небесной // Земли касается она! //
Как негой грудь ее полна! //
Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет. В
одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу.
Как сурова! // Его не видят, с ним ни слова; // У!
как теперь окружена // Крещенским холодом она! //
Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! // На сем лице лишь гнева след…
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! //
Как томно был он молчалив, //
Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах
как небрежен! //
Одним дыша,
одно любя, //
Как он умел забыть себя! //
Как взор его был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, //
Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот
как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.