Неточные совпадения
У величайшего
из людей, у Апостола Павла, были встречи и видения потрясающей силы и реальности,
он выразил
их в догмате искупления.
Позитивизм является одной
из форм прекращения существования отвлеченной философии:
он подчиняет философию позитивной науке и в ней лишь приказывает искать источников питания.
Эмпиризм — одно
из самых могущественных направлений в теории знания, и власть
его особенно сильна в положительной науке.
Лучший, добросовестнейший
из эмпириков Д. С. Милль почти что сознавал то, о чем здесь идет речь, но рационалистический дух давил
его и мешал сделать смелые выводы.
Кант так далеко заходит в своем рационализме, что для
него вся действительность, все живое бытие есть продукт знания, мышления: мир созидается категориями субъекта, и ничто не в силах
из этих тисков освободиться, ничего не является само по себе, независимо от того, что навязывается субъектом.
Когда зародилось познание
из недр самой жизни,
оно хотело быть браком познающего с бытием.
Гносеологический гамлетизм с самого начала предполагает познание отсеченным от цельной жизни духа, субъект оторванным от объекта и
ему противоположным, мышление выделенным
из бытия и где-то вне
его помещенным.
Гносеологи же хотят само бытие вывести
из гносеологии, превратить
его в суждение, поставить в зависимость от категорий субъекта.
Нельзя достаточно часто повторять, что
из бытия мы исходим, а не приходим к
нему.
Язык — очень несовершенное и опасное орудие,
он нас подводит на каждом шагу, рождает
из себя противоречия и запутывает.
Из суждения и
его рокового круга нет выхода в номинальном царстве слов.
К бытию нельзя прийти путем суждения, нельзя
его дедуцировать, нельзя рационально
его вывести,
из бытия можно лишь изойти и в
нем пребывать.
Джемс и Бергсон — блестящие мыслители, заслуги
их несомненны,
они пытаются вырваться
из ограниченности рационализма и отвлеченности.
Вся культура развивается
из культа, это исторически и научно установлено; культ же есть объективирование религиозной мистики, и в
нем нет никакой рационализации.
В конце концов, гносеологический критицизм есть лишь одно
из метафизических направлений, и притязания
его быть выше всякой метафизики и предшествовать всякому познанию прямо смешны.
Лосский делает знаменательное усилие выйти
из тупика, в который попался европейская философская мысль,
он рвется на свободу
из клетки, выстроенной отвлеченными гносеологиями, так оторвавшими человека от бытия.
Критицизм и эмпиризм — лишь разновидности рационализма, так как и
их исходной точкой является отделение субъекта от объекта, отрывание мышления от бытия, анализ элементов сознания, субъекта, мышления, вырванных
из живого целого,
из непосредственного бытия.
Все непосредственно живое отвергается, разлагается на элементы,
из которых
оно может получиться лишь путем алхимии мыслительной абстракции.
И не должна ли быть всякая гносеология онтологической, сознательно онтологической, т. е. исходить от бытия и того, что в
нем первоначально дано, а не
из субъекта и того, что в
нем дано вторично?
Но методологический прием Лосского, отграничивающий теорию знания от всякой онтологии, от всякого содержания интуитивно-мистического знания, должен импонировать
его противникам
из лагеря критицизма и позитивизма; эта слабость Лосского может оказаться силой в
его борьбе с противниками.
«Общее в вещах есть нечто первоначальное, непроизводное, поэтому и в мышлении
оно не может быть произведено и сложено
из чего-либо не общего».
Он хочет во что бы то ни стало выйти
из индивидуальной замкнутости, разбить перегородки, отделяющие одну монаду от другой.
Конец мировой трагедии так же предвечно дан, как и ее начало; само время и все, что в
нем протекает, есть лишь один
из актов трагедии, болезнь бытия в момент
его странствования.
Происхождение и значение всех категорий не может быть осмыслено углублением в субъект, так как тут проблема онтологическая, а не гносеологическая, и, чтобы понять хоть что-нибудь, гносеология должна стать сознательно онтологической, исходить
из первоначальной данности бытия и
его элементов, а не сознания, не субъекта, противоположного объекту, не вторичного чего-то.
Замечательный анализ идеи бытия дан русским философом Козловым.] и всецелого пребывания
его в абсолютном Существе есть идея первоначальная, нам данная
из непосредственного источника, не искоренимая никакими софизмами позитивизма и критицизма, ни
из чего не выводимая, усматриваемая в глубине.
Зло находится вне сферы бытия, рождается
из небытия и в небытие возвращается;
оно не обладает силой, почерпнутой
из божественного источника, и так же мало есть сила, противоположная Богу, как бытие иное, конкурирующее.
Плоть этого мира и плоть каждого
из нас должна быть спасена для вечности, а для этого нужно не уходить
из этого мира в другой, не ждать переселения души и естественного ее бессмертия, а соединять этот мир с Богом, участвовать в
его вселенском спасении путем истории, спасать плоть от смерти.
Бытие состоит
из духовных существ, и «материя» есть лишь определенное соотношение этих существ и
их определенное состояние.]
Он вызывает предвечным актом
из недр своих творение.
Силой божественной любви Христос возвращает миру и человечеству утраченную в грехе свободу, освобождает человечество
из плена, восстанавливает идеальный план творения, усыновляет человека Богу, утверждает начало богочеловечности, как
оно дано в идее космоса.
Перво-Божество есть Сверх-Сущее; в
Нем дано абсолютное тождество Единого и Троичного;
оно не есть один
из Трех, подобно Богу Отцу.
Человек в поте лица своего добывает хлеб свой
из проклятой земли; жена человека рождает в муках; человек и жена
его умирают с роковой неизбежностью и рождают смертное.
Порядок природы, которым мы скованы по рукам и ногам, не может быть отменен для каждого
из нас;
он отменяется лишь путем вселенской истории, лишь завершенным искуплением.
Великое чудо, которого ждет человек и с
ним весь мир, — когда все наши мертвецы встанут
из гробов и оживут, совершится лишь в конце истории, к
нему все мы должны готовиться.
«Свое» — вот слово, заключающее в себе страшную иронию, так как ни один
из живших и живущих людей не может реально назвать это «будущее» своим; ни один человек не войдет в это будущее живым, войдут
его истлевшие кости.
Но Голгофское страдание Христа было победное, божественно-активное;
оно вырывало
из мира корень страдания, уготовляло воскресение.
Замечательнейший современный теософ-оккультист Р. Штейнер [См. недавно вышедшую
его книгу «Die Geheimwissenschaft im Umriss».] разлагает человека на ряд скорлуп, наложенных одна на другую, и выводит все эти скорлупы
из эволюции иных планетных миров.
[Рядом с Гюисмансом может быть поставлен столь непохожий на
него Вилье де Лиль-Адан, а
из предшествующих — Барбе д'Оревили.]
Гюисманс вышел
из натуралистической школы Золя, и эта печать натурализма осталась на
нем всю жизнь.
Звонарь Gévingey — религиозный энтузиаст,
он последователь Иоахима
из Флориды, средневекового пророка Вечного Евангелия и Третьего Закона Духа.
Дни, проведенные Дюрталем в монастыре траппистов, пережитая
им борьба,
из которой
он выходит настоящим католиком, — все это так важно и ценно для религиозной психологии.
«En route» заканчивается словами: «Если бы, — говорит Гюисманс, думая о писателях, которых
ему трудно будет не увидеть, — если бы
они знали, насколько
они ниже последнего
из послушников, если бы
они могли вообразить себе, насколько божественное опьянение свинопасов траппистов мне интереснее и ближе всех
их разговоров и книг!
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света // В
нем злую храбрость выхвалял: //
Он, правда, в туз
из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье //
Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно
из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. // Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, //
Его на свет явил
из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
Он знак подаст — и все хлопочут; //
Он пьет — все пьют и все кричат; //
Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; // Так,
он хозяин, это ясно: // И Тане уж не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали:
он к дверям идет.
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений //
Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с
ним еще два-три романа, // В которых отразился век // И современный человек // Изображен довольно верно // С
его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С
его озлобленным умом, // Кипящим в действии пустом.
Латынь
из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, //
Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, //
Из Энеиды два стиха. //
Он рыться не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил
он в памяти своей.