Неточные совпадения
В книге этой, думается мне,
есть внутреннее единство и внутренняя последовательность,
хотя и нет достаточного внешнего единства и внешней последовательности.
Христианская философия не
есть «гнозис» в смысле Валентина и не
есть «теософия» в смысле Р. Штейнера,
хотя в своем собственном смысле она и гнозис, и теософия.
Путь этот
был уже указан основоположниками славянофильства Киреевским и Хомяковым, на пути этом стояли такие светочи, как Достоевский и Вл. Соловьев, и по пути этому
хотят идти представители наших новейших мистических течений.
Позитивистические верования — тоже ведь верования,
хотя, может
быть, и плохие.
Нас
хотят уверить, что всякая изреченность
есть рационализирование, т. е. убиение жизни, скрытой за изреченным.
Я не
хочу, цельным духом своим не
хочу находиться во власти номинализма языка и формализма логики, для которых «бытие» форма суждения, во всяком изреченном «
есть» дана лишь часть суждения.
Мы признаем различные ступени познания: познание научное не должно
быть смешиваемо с познанием мистическим,
хотя и на научное познание может
быть пролит мистический свет.
Тот путь, которым мы должны идти,
есть, конечно, путь критический,
хотя и не путь «критицизма».
Когда эмпирики отвергают чудеса и утверждают закономерность всего происходящего, когда они ставят границы опыту и заранее слишком хорошо знают, чего в опыте никогда не может
быть дано, они являются самыми настоящими,
хотя и наивными, рационалистами.
Я не
буду специально останавливаться на оригинальной,
хотя несколько парадоксальной теории суждения Лосского, но отмечу один общефилософский вывод его мистического эмпиризма.
Лосский
хочет построить гносеологию независимо от допущения разума, для него знание
есть лишь процесс сравнения.
Всем этим я
хочу сказать, что гносеология прежде всего должна
быть ориентирована на факте религиозного откровения, а не на факте науки, как
хотят неокантианцы.
Он
хотел, чтобы люди
были как боги, это
была Его цель.
Дух дышит, где
хочет, и гностический дар великих философов и мистиков
был дар боговдохновенный.
Мы
хотим реально воспринять Христа, сделать Его фактом нашего опыта, и потому для нас не может
быть безразлично, кто Он, что Он для нас.
Психология формальной свободы выражается в формуле: я
хочу, чтобы
было то, что я
хочу.
Психология материальной свободы выражается в иной формуле: я
хочу, чтобы
было то-то.
Жизнь церкви
есть таинственная, мистическая жизнь, никого не принуждающая и не насилующая,
хотя и пронизывающая мир эмпирически природный.
Спиритизм, например,
есть последовательный натурализм и рационализм,
хотя он и пугает официальных позитивистов.
Эта темная магия
есть и в позитивной науке, поскольку она своекорыстно
хочет овладеть природой путем человекобожества, путем змииным.
Ведь и наука в пределе своем
хочет найти философский камень и жизненный эликсир, и многие элементы магии и алхимии
будут научно возрождены.
В истинной теургии творится не Бог и боги, как того
хочет религия человекобожества; теургия
есть творчество с Богом, творчество божественного в мире, продолжение творения Бога.
Церковь для нас не
есть церковь поместная, национальная, не
есть даже церковь православная в историческом смысле этого слова, но Церковь Вселенская, католическая, Церковь космическая,
хотя и неразрывно связанная с священным преданием, священством и таинствами.
Но это замечательная, единственная в своем роде книга. Des Esseintes, герой «A rebours», его психология и странная жизнь
есть единственный во всей новой литературе опыт изобразить мученика декадентства, настоящего героя упадочности. Des Esseintes — пустынножитель декадентства, ушедший от мира, которого не может принять, с которым не
хочет идти ни на какие компромиссы.
Книга заканчивается словами: «Господь,
будь милостив к христианину, который сомневается, к маловеру, который
хочет верить, к каторжнику жизни, который пустился в путь один, в ночи, под небом, которое не освещается уже утешительными маяками древней надежды».
— Н… нет, видел, один только раз в жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый у меня был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому что перед самою смертью мы крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, — вон, негодяй!» Повернулся, вышел и больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда не сказал.
Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.
Неточные совпадения
То
был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не
хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой //
Был недоволен сам собой.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не
хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то
было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же, как
была.
Но, получив посланье Тани, // Онегин живо тронут
был: // Язык девических мечтаний // В нем думы роем возмутил; // И вспомнил он Татьяны милой // И бледный цвет, и вид унылый; // И в сладостный, безгрешный сон // Душою погрузился он. //
Быть может, чувствий пыл старинный // Им на минуту овладел; // Но обмануть он не
хотел // Доверчивость души невинной. // Теперь мы в сад перелетим, // Где встретилась Татьяна с ним.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, //
Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может
быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
И вы, красотки молодые, // Которых позднею порой // Уносят дрожки удалые // По петербургской мостовой, // И вас покинул мой Евгений. // Отступник бурных наслаждений, // Онегин дома заперся, // Зевая, за перо взялся, //
Хотел писать — но труд упорный // Ему
был тошен; ничего // Не вышло из пера его, // И не попал он в цех задорный // Людей, о коих не сужу, // Затем, что к ним принадлежу.