Неточные совпадения
Все эти печальные симптомы так характерны
для критических эпох.
Все признают, что философия переживает тяжелый кризис, что философствующая мысль зашла в тупик, что
для философии наступила эпоха эпигонства и упадка, что творчество философское иссякает.
Вся новая философия, начиная с Декарта и кончая неокантианцами, отрицает необходимость посвящения и приобщения
для стяжания знания, гнозиса, и потому тайны бытия и таинства жизни
для философии закрываются.
Даже германский идеализм начала XIX века, идеализм Фихте, Гегеля и Шеллинга, при
всей своей творческой мощи не в силах был справиться с этими роковыми
для всякой философии проблемами.
И
для него нет ни подлинной свободы, ни подлинной личности, ни подлинной реальности, он
все еще остается пантеистическим идеалистом.
Весь опыт новой философии громко свидетельствует о том, что проблемы реальности, свободы и личности могут быть истинно поставлены и истинно решены лишь
для посвященных в тайны христианства, лишь в акте веры, в котором дается не призрачная, а подлинная реальность и конкретный гнозис.
Теория Гарнака о том, что догматы были рационализацией христианства, интеллектуализмом, внесением начал греческой философии, опровергается
всей историей Церкви, которая учит, что
все догматы были мистичны и безумны, опытны и
для разума человеческого антиномичны, ереси же были рационалистичны, человеческим разумом устраняли антиномичность, были выдумкой человеческой.
Отщепленной от народного целого интеллигенции
всего мира поверилось, что она окончательно вступила в третий фазис развития, окончательно освободилась от пережитков прошлого, что знанием
для нее исчерпывается восприятие мира и сознательное отношение к миру, что
все человечество тогда лишь станет на высоту самосознания, когда вырвет из своей души семя веры и отдастся гордому, самодержавному, всесильному знанию.
Даже
для людей научного сознания становится
все ясней и ясней, что наука просто некомпетентна в решении вопроса о вере, откровении, чуде и т. п.
Кант так далеко заходит в своем рационализме, что
для него
вся действительность,
все живое бытие есть продукт знания, мышления: мир созидается категориями субъекта, и ничто не в силах из этих тисков освободиться, ничего не является само по себе, независимо от того, что навязывается субъектом.
Лишь рационалистическое рассечение целостного человеческого существа может привести к утверждению самодовлеющей теоретической ценности знания, но
для познающего, как
для существа живого и целостного, не рационализированного, ясно, что познание имеет прежде
всего практическую (не в утилитарном, конечно, смысле слова) ценность, что познание есть функция жизни, что возможность брачного познания основана на тождестве субъекта и объекта, на раскрытии того же разума и той же бесконечной жизни в бытии, что и в познающем.
Для дискурсивного мышления
все начала и концы оказываются скрытыми в темной глубине, начала и концы вне той середины, которая заполнена дискурсивным мышлением.
Для обличения мира невидимых вещей нужна активность
всей человеческой природы, общее ее напряжение, а не активность одного лишь интеллекта, как то мы находим в знании мира видимого.
Для первобытного человека
все одинаково чудесно,
все естественное, природное одинаково таинственно и объяснимо лишь силами сверхъестественными.
Для критической гносеологии познание есть
все же дело человеческое, и потому освобождение от психологизма есть поднятие себя за волосы.
Во вторичном, рационализированном, рассеченном уже сознании бытие
для нас опосредствывается, отдаляется; мы мыслим посредственно во
всех смыслах.
Мистики те, которые живут мистикой, страдают мистикой, готовы
всем пожертвовать
для того, чтобы мистику объективировать и реализовать в мировой и исторической жизни.
Все это я постараюсь показать на разборе книги Лосского, который, с одной стороны, прокладывает тот новый путь, о котором мы говорим, а с другой — допускает одно недоразумение, очень опасное
для мистической гносеологии.
С этим, как мы увидим ниже, связано
для Лосского большое затруднение, которое подкапывает
всю его теорию восприятия.
Но почему поставлены границы
для данности нам бытия, почему не включаем мы в себя
всей полноты бытия?
Вся положительная наука
для него интуитивна.
Мысль, что
все наше знание складывается из индивидуальных состояний субъекта, невыносима
для Лосского.
В природном порядке, в жизни человеческого рода
все подчинено закону тления; каждое поколение съедается поколением последующим, унавоживает своими трупами почву
для цветения молодой жизни; каждое человеческое лицо превращается в средство
для новых человеческих лиц, которых ждет та же участь; каждое лицо рождает будущее и умирает в акте рождения, распадается в плохой бесконечности.
И живет человеческий род,
весь отравленный этим трупным ядом своих предшественников,
всех предыдущих поколений,
всех человеческих лиц, так же жаждавших полноты жизни и совершенства; живет человек безумной мечтой победить смерть рождением, а не вечной жизнью, победить ужас прошлого и настоящего счастьем будущего,
для которого не сохранится ни один живой элемент прошлого.
Таков прежде
всего мотив отношения к предкам, к «отчеству», сознание необходимости работать
для предков и
для восстановления их жизни не менее, чем
для потомков.]
Можно изучить точно данную комнату, установить закономерность
для действующих в ней сил, но правомерно ли отсюда заключить о том, что происходит во
всем остальном мире и что произойдет, когда силы
всего мира проникнут в эту комнату.
Болезнь эта прежде
всего выразилась в том, что
все стало временным, т. е. исчезающим и возникающим, умирающим и рождающимся;
все стало пространственным и отчужденным в своих частях, тесным и далеким, требующим того же времени
для охватывания полноты бытия; стало материальным, т. е. тяжелым, подчиненным необходимости;
все стало ограниченным и относительным; третье стало исключаться, ничто уже не может быть разом А и не-А, бытие стало бессмысленно логичным.
Все факты земной человеческой истории имеют единственную и неповторимую важность; жизнь каждого человека на земле есть момент абсолютного бытия, и другого такого момента не будет уже дано
для дела спасения.
Христос был один, являлся
всего раз на этой земле, в этой истории человечества; спасающее приобщение к Христу совершается
для каждого данного человека в этой его жизни.
Человек ввергся в стихию звериного хаоса и мучительной историей, трудовым развитием, длительным процессом творчества должен выйти из этого зверино-хаотического состояния, очеловечиться, стать во
весь свой рост, освободиться из плена
для нового и окончательного избрания себе бытия в Боге или небытия вне Бога.
Ветхий Завет и пророки, язычество и греческая философия, восточные религии и античная культура —
все это было путем к Христу, всемирной подготовкой почвы
для явления Логоса во плоти.
Человечество должно было пройти
все стадии первоначального, естественного откровения, пережить языческий политеизм, индийское мироотрицание и иудейское единобожие, должно было достигнуть высших ступеней философского самосознания в Греции и совершить полные предчувствий греческие мистерии, должно было устроиться римское всемирное царство, объединяющее человечество в мировой культуре, чтобы мир созрел
для явления Христа, чтобы тоскующее, жаждущее человечество увидело Логос во плоти.
Не только в истории евреев, но и в истории
всех античных культур созревало человечество
для принятия Христа.
Этот трагизм христианской истории в том коренился, что христианская религия
все еще не была полным откровением, что не наступили еще времена
для раскрытия положительной религиозной антропологии, монистической правды о земной судьбе человечества.
Богочеловек явился в мир; мистический акт искупления совершился, но богочеловеческий путь истории еще не был найден,
все еще оставалось обширное поле
для подмены божеского человеческим,
для соблазнов князя этого мира, который всегда охотно подсказывает, как лучше устроить мир, когда Дух Святой не вдохновляет еще человечества.
Человечество должно было освободиться от ложных, сомнительных теократий, стать на ноги, очеловечиться и очеловечить
всю свою культуру, чтобы явилась почва
для истинной, подлинной теократии, чтобы вольно и сознательно подчиниться власти Бога, Бога, а не папы или цезаря, не человеческого иерархизма.
Для явления окончательного добра должен был совершиться процесс истории, и потому
все эпохи истории имеют глубокий религиозный смысл.
Религиозно-космический процесс воздействия Божества на человечество еще не закончился, и
вся драма человека новой истории,
весь новый опыт подготовляют материны
для нового откровения.
Спастись — не значит умереть
для этого мира и перейти в мир иной, спастись — значит так преобразить этот мир, чтоб над ним не властвовала смерть, чтобы в нем
все живое воскресло.
Новая религиозная душа войдет в Церковь не
для отрицания творчества жизни, а
для ее освящения; с ней войдет
весь пережитой опыт,
все подлинные мирские богатства.
Тем и отличается новая религиозность, нарождающаяся в мире, что Церковь
для нее есть премудрая мировая душа, в которую входит не только
вся полнота «духовного», но и
вся полнота «светского».
Нужно принять
всю полноту жизни, не бежать трусливо от страданий мира, но принять эту тяжесть мира
для победы,
для завоевания окончательного блаженства.
Для них
все оставалось разорванным, плоть мира не могла быть преображена, а духовность оставалась в тех высших сферах, в которых она пребывала изначально.
Вл. Соловьев очень хорошо сказал, что
для гностиков мировой процесс протекал без прибыли,
все оставалось в прежнем состоянии, преображение не достигалось.
Для гностицизма никогда не достигается соединение и преосуществление,
все остается разорванным и на прежнем месте.
Сознание смысла истории и всеразрешающего конца истории возможно лишь
для соборной, церковной мистики, сознание это не дается ни мистике отвлеченной духовности, оторванной от жизни мировой души и
все переносящей внутрь души индивидуальной, ни мистике субъективного опьянения и преувеличения, искажающего перспективы истории.
Рационалистические ереси не в силах постигнуть тайны соединения, тайны преосуществления, тайны полноты,
для них
все остается разъединенным, ничто не преображается,
для них существуют лишь осколки истины.
И
для «теософии» нет веры, нет чуда, нет соединения и претворения,
для нее
все разумно и натуралистично,
все раздельно и неполно.
Для типа этого характерно отсутствие духовного смирения и неспособность к универсализму, определяющему
всему свое место в мировой иерархии.
Во
всем — множественность, повторяемость, отвлеченность, столь характерные
для мышления Индии.