Неточные совпадения
Даже германский идеализм начала XIX века, идеализм Фихте, Гегеля
и Шеллинга, при всей своей творческой мощи не в силах был справиться с этими роковыми для всякой философии проблемами.
Даже Шеллинг, который пытался вырваться из заколдованного круга рационалистического идеализма к конкретному бытию
и мистике,
даже Шеллинг бессилен был справиться с этими проблемами.
Даже великий Ориген, поскольку он уклонялся от вселенской истины Церкви, был интеллектуалистом
и рационалистом, впадал в ложный гностицизм.
Новейшая гносеология слишком долго держит в передней
и в конце концов заявляет, что хозяев видеть нельзя
и что
даже их совсем нет.
Логоса нет в новой
и новейшей философии, нет его
даже у Гегеля, нет его там, где царствует рационализм.
Люди «научного» сознания полны всякого рода вер
и даже суеверий: веры в прогресс, в закономерность природы, в справедливость, в социализм, веры в науку — именно веры.
Даже в единственность
и верховенство научного знания можно лишь верить, научно, позитивно, доказательно нельзя утверждать этой самодержавности
и окончательности науки.
Даже для людей научного сознания становится все ясней
и ясней, что наука просто некомпетентна в решении вопроса о вере, откровении, чуде
и т. п.
Психологическая противоположность знания
и веры бросается в глаза
даже человеку, не склонному к философскому анализу.
Чудо воскресения не противоречит закономерности природы
и даже предполагает эту закономерность; чудо воскресения есть победа над смертоносным порядком природы, преодоление смерти не имманентными силами природы, а трансцендентными божественными силами.
Они сводят причинность исключительно к функциональному соотношению
и пытаются
даже совсем отделаться от причинности, слишком, по их мнению, зараженной метафизикой.
Критические гносеологи жаждут освободиться от психологизма
и антропологизма
и ставят эту проблему очень остро, иногда
даже остроумно.
Даже Гегель не преодолел антропологизма
и психологизма, потому что его Логос не был церковен, его путь философствования был рационалистический.
Может быть, Риккерт
и Коген или
даже Маркс
и Спенсер — настоящие чистые мистики; у них ведь, наверное, есть «иррациональные переживания»,
и они ни в чем этих иррациональных переживаний не выразили, не объективировали
и не реализовали, т. е. не убили своей мистики рационализированием.
Всякое знание, самое
даже научно-позитивное, предполагает известное самоотречение
и самодисциплину.
При поверхностном чтении гносеологию Лосского легко смешать с школой имманентного монизма: многое как будто бы напоминает Шуппе,
даже Авенариуса, новейших критицистов
и эмпириков.
Правда,
и критицизм,
и эмпиризм много говорят об «опыте», эмпиризм
даже исключительно ссылается на опыт, но опыт этот подозрителен своей рациональностью, своей ограниченностью, своей мертвенностью.
Связь между S
и P вовсе не производится
и даже не воспроизводится познающим субъектом, она просто констатируется в восприятии ввиду того, что наличный объект S без всякого содействия со стороны познающего субъекта влечет за собой наличность также
и объекта P,
и для обнаружения этой связи в чистой форме нужен только анализ восприятия».
Лосский считает всякое познание интуитивным
и мистическим,
даже самое элементарное.
[
Даже если другие планеты
и населены, то за человечеством остается центральное значение.
В Перво-Божестве, которое выше всех Лиц Троицы
и связанной с ними диалектики, предвечно
и абсолютно преодолевается всякая антиномичность, по отношению к Нему исчезает
даже сам вопрос о бытии
и небытии.
Ни одна древняя религия, ни язычество, ни браманизм, ни
даже Ветхий Завет, не была еще религией спасения: ни в одной из дохристианских религий не было обетования о восстановлении творения в идеальном космосе, о всеобщем воскресении, о вечной
и полной жизни.
Даже в утонченной
и высокой греческой культуре не была еще сознана личность в ее безусловном значении,
и это сказалось в античном обоготворении государства.
Все христианское учение было уже подготовлено греческой
и восточной мудростью,
даже таинства христианские имеют свой прообраз в таинствах древних религий.
И весь крещеный христианский мир,
даже потеряв высшее религиозное сознание того, кто был Иисус, в мистической своей стихии чувствует, что в Нем скрыта великая тайна, что с Ним связана величайшая проблема мировой истории.
Но этот же самый божественный человек, согласно учению гуманистического позитивизма, произошел из низкого состояния, вышел из недр неорганической материи; этот человек смертен, этот человек не обладает
даже реальным единством личности
и есть лишь игра природных
и социальных сил.
Социализм
и анархизм обострили проблему хлеба
и проблему власти
и даже безрелигиозное сознание привели к эсхатологическим предчувствиям.
Не страдать как можно больше, а побеждать радостью
и предчувствием блаженства
даже самые сильные, самые нестерпимые страдания этого мира — вот христианский идеал.
Рабы природной
и государственной необходимости не могут
даже говорить о церкви
и не смеют судить о ее болезнях.
Лучше
даже, чтобы о мистике этого мистика никто
и не догадывался, чтобы ни в чем его мистика не выражалась
и не объективировалась, тогда только мистика будет «чистая», без рационализации.
Даже мистик такой силы
и таких прозрений, как Сведенборг, оставил сравнительно мало творческих следов в истории.
Даже старые гностики не в силах были совладать с тайной свободы
и вынуждены были ее отвергнуть.
Церковь для нас не есть церковь поместная, национальная, не есть
даже церковь православная в историческом смысле этого слова, но Церковь Вселенская, католическая, Церковь космическая, хотя
и неразрывно связанная с священным преданием, священством
и таинствами.
Гюисманс никогда не мог быть сатанистом, не мог отдаться сатанизму
даже тогда, когда был так занят этим явлением в «La bas», книге очень интересной
и поучительной.
Парижский сатанизм модерн, который был одно время в моде
и которого коснулся Гюисманс в период своего декадентства,
даже не страшен, слишком жалок
и ничтожен.
В христианстве Гюисманса нет отношения к другим людям
и к человечеству, нет
даже этой проблемы.
Даже в богослужении католическом
и таинствах сказывается это деление, отражается эта пропасть.
Чувство вселенскости, которое дает католичество, поражает своей мощью
и приводит в трепет
даже неверующих.
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь,
даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.
Они мечтали и о шитом мундире для него, воображали его советником в палате, а мать
даже и губернатором; но всего этого хотелось бы им достигнуть как-нибудь подешевле, с разными хитростями, обойти тайком разбросанные по пути просвещения и честей камни и преграды, не трудясь перескакивать через них, то есть, например, учиться слегка, не до изнурения души и тела, не до утраты благословенной, в детстве приобретенной полноты, а так, чтоб только соблюсти предписанную форму и добыть как-нибудь аттестат, в котором бы сказано было, что Илюша прошел все науки и искусства.
Неточные совпадения
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль
даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух
и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Ей-ей! не то, чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней
и бровь не шевельнулась; // Не сжала
даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но
и следов Татьяны прежней // Не мог Онегин обрести. // С ней речь хотел он завести //
И —
и не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он //
И не из их ли уж сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… //
И недвижим остался он.
А между тем герою нашему готовилась пренеприятнейшая неожиданность: в то время, когда блондинка зевала, а он рассказывал ей кое-какие в разные времена случившиеся историйки,
и даже коснулся было греческого философа Диогена, показался из последней комнаты Ноздрев.
Таким образом рассуждали
и говорили в городе,
и многие, побуждаемые участием, сообщили
даже Чичикову лично некоторые из сих советов, предлагали
даже конвой для безопасного препровожденья крестьян до места жительства.
Когда приходил к нему мужик
и, почесавши рукою затылок, говорил: «Барин, позволь отлучиться на работу, пóдать заработать», — «Ступай», — говорил он, куря трубку,
и ему
даже в голову не приходило, что мужик шел пьянствовать.