Неточные совпадения
Когда он будет не один, когда Дух будет
жить в нем, тогда отпадет человечески самолюбивый и суетный вопрос о размерах дарований.
Глубокая и неискоренимая противоположность существует между философским рационализмом и религиозным реализмом: философский рационализм не выходит из круга идей, мышления, интеллектуальности, рассудочности, религиозный реализм
живет в царстве бытия, реальностей, целостной жизни духа.
Мы мыслим по законам логики потому, что
живем в данных формах бытия.
Но Божественный Логос
живет, действует и сообщает дары благодатного познания лишь
в церкви, лишь
в ее мистическом вселенском организме.
Истинная философия, религиозная философия всегда открывает изначальную данность, но открытие этой изначальной данности есть сложная работа вследствие помрачения,
в котором мы
живем.
Знание потому есть жизнь самого бытия, и потому
в самом бытии происходит то, что происходит
в знании, потому так, что
в познающем субъекте и
в познаваемом объекте,
в мышлении и
в бытии
живет и действует тот же универсальный разум, Логос — начало божественное, возвышающееся над противоположностями.
Когда я говорю с братом по духу, у которого есть та же вера, что и у меня, мы не уславливаемся о смысле слов и не разделены словами, для нас слова наполнены тем же реальным содержанием и смыслом,
в наших словах
живет Логос.
Но разум — Логос
живет и действует только
в церковном, соборном, вселенском сознании.
Ведь и
в философии сущего абсолютное становится
в творческом акте, но абсолютное — и сущее, Бог —
жив.
Мистики те, которые
живут мистикой, страдают мистикой, готовы всем пожертвовать для того, чтобы мистику объективировать и реализовать
в мировой и исторической жизни.
Только церковная гносеология владеет тем соборным большим разумом, который одинаково
живет в субъекте и объекте,
в человеке и
в мире.
Человек потому постигает тайну вселенной, что он одного с ней состава, что
в нем
живут те же стихии, действует тот же разум.
В глубине человека заложена реальная вселенная,
в нем
живет вселенский разум, и найденная
в человеке вселенная и вселенский разум всего менее могут быть названы человеческим субъективизмом, субъективным человеческим «переживанием».
В душе русских философов
живет уважение к великому прошлому философии; все они защищают права метафизики
в эпоху философского безвременья.
Кто из нас не испытывал желания
жить одновременно и
в своем отечестве, волнуясь всеми интересами своей родины, и
в то же время где-нибудь
в Париже, Лондоне или Швейцарии
в кругу других, но тоже близких интересов и людей?
Как тяжело думать, что вот „может быть“
в эту самую минуту
в Москве поет великий певец-артист,
в Париже обсуждается доклад замечательного ученого,
в Германии талантливые вожаки грандиозных политических партий ведут агитацию
в пользу идей, мощно затрагивающих существенные интересы общественной жизни всех народов,
в Италии,
в этом краю, „где сладостный ветер под небом лазоревым веет, где скромная мирта и лавр горделивый растут“, где-нибудь
в Венеции
в чудную лунную ночь целая флотилия гондол собралась вокруг красавцев-певцов и музыкантов, исполняющих так гармонирующие с этой обстановкой серенады, или, наконец, где-нибудь на Кавказе „Терек воет, дик и злобен, меж утесистых громад, буре плач его подобен, слезы брызгами летят“, и все это
живет и движется без меня, я не могу слиться со всей этой бесконечной жизнью.
Чтобы заслужить бессмертие, нужно
жить, а не умирать; нужно на земле,
в земной человеческой истории совершить дело спасения; нужно связать себя с историей вселенной, идти к воскресению, утверждать плоть
в ее нетленности, одухотворять ее.
Вся античная культура вошла
в средневековье, мировая душа
жила и развивалась
в течение этих оклеветанных веков.
В иерархии священства
жила ангельская небесная иерархия, смешанная с звериной земной иерархией, а священная человечность еще не была явлена.
В христианской истории,
в «историческом христианстве» времена этого откровения еще не наступили, и человечество соблазнялось,
жило в своей коллективной истории по-язычески.
Спасающейся личности предназначено
жить в божественном космосе,
в преображенном мире, и надежда на спасение есть надежда на всеобщее воскресение, воскресение мировой плоти.
Св. Исаак Сирианин говорит: «Когда вожделение любви Христовой не препобеждает
в тебе до того, чтобы от радости о Христе быть тебе бесстрастным во всякой скорби своей: тогда знай, что мир
живет в тебе более, нежели Христос.
И когда болезнь, скудость, истощение тела, боязнь, вредная телу, возмущают мысль твою
в радости упования твоего и
в попечении по Господу: тогда знай, что
живет в тебе тело, а не Христос».
Человек принужден
жить разом
в церкви и
в государстве, потому что он принадлежит к двум мирам, к миру благодатной свободы и к миру природной необходимости.
Мистик разрешенного образца может
жить в мире, как и все мирские люди
живут, без юродства, без жертв, без муки отвержения миром, во фраке, причесанный и приглаженный.
Все
живет в истории жизнью таинственной, и красота
в жизни есть самая подлинная реальность.
Мы
живем в греховном сне рассудочности, сне нашей злой воли, и сны наши постыдно прозаичны и скучны.
Он прежде всего человек, глубоко оскорбленный, изъявленный, раненный тем «миром»,
в котором призван
жить и которого не принимает.
Действительность современного Парижа так ужасает и отвращает его, что слаще ему задыхаться и рисковать жизнью
в экзотически чувственной атмосфере созданных им искусственных запахов, чем
жить с современными людьми и отдаваться их интересам.
«Времена с первого явления Мессии делятся на два периода: период Спасителя, страдающего и искупляющего,
в который мы
живем, и другой, которого мы ждем, период Христа, очищенного от унижений, прославленного великолепием Своего Лика.
«Дух Петра
живет в своих заместителях.
Тогда Иоанн, который оставался
в стороне, начнет свое священство Любви, будет
жить в душах новых пап».
Католичество не одолеют и впредь, потому что
в истории его
жили не только грехи человеческие,
жила в ней и вселенская Церковь Христова.
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще
в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово //
В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он
живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Служив отлично-благородно, // Долгами
жил его отец, // Давал три бала ежегодно // И промотался наконец. // Судьба Евгения хранила: // Сперва Madame за ним ходила, // Потом Monsieur ее сменил; // Ребенок был резов, но мил. // Monsieur l’Abbé, француз убогой, // Чтоб не измучилось дитя, // Учил его всему шутя, // Не докучал моралью строгой, // Слегка за шалости бранил // И
в Летний сад гулять водил.
А что ж Онегин? Кстати, братья! // Терпенья вашего прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин
жил анахоретом; //
В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «Кто б мог подумать? Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись — как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — // Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где же он?» — // «
В Москве,
живет у Симеона; // Меня
в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.
И вы, читатель благосклонный, //
В своей коляске выписной // Оставьте град неугомонный, // Где веселились вы зимой; // С моею музой своенравной // Пойдемте слушать шум дубравный // Над безыменною рекой //
В деревне, где Евгений мой, // Отшельник праздный и унылый, // Еще недавно
жил зимой //
В соседстве Тани молодой, // Моей мечтательницы милой, // Но где его теперь уж нет… // Где грустный он оставил след.