Неточные совпадения
Великое значение Ницше для нашей эпохи
в том и заключается, что он с неслыханной дерзостью решился сказать что-то; он нарушил этикет критической эпохи, пренебрег приличиями научного
века, был самой жизнью, криком ее глубин, а не — о жизни.
Философия перестала быть сакраментальной, как была
в древности и
в средние
века, она подверглась обмирщанию и стала философией полицейской, неблагодатной.
Даже германский идеализм начала XIX
века, идеализм Фихте, Гегеля и Шеллинга, при всей своей творческой мощи не
в силах был справиться с этими роковыми для всякой философии проблемами.
Протестантско-рационалистическое богословие XIX
века (Ричль, Гарнак) заложено
в кантианстве.
В этом случае роковым образом само «сознание вообще» становится трансцендентным, как то и обнаружилось
в германском идеализме начала XIX
века.
Средние
века были устремлены к небу,
в религиозном своем сознании проклинали землю, и земля оставалась языческой, само царство небесное на земле становилось язычески земным.
Вся античная культура вошла
в средневековье, мировая душа жила и развивалась
в течение этих оклеветанных
веков.
В конце XIX
века появляются Ницше, декадентство и безрелигиозная мистика.
Развитие охраняет вневременное достояние прошлого, продолжает дело прошлого, раскрывает содержание семени, посеянного не только
в глубине
веков, но и
в глубине вечности.
Смысл мировой истории не
в благополучном устроении, не
в укреплении этого мира на
веки веков, не
в достижении того совершенства, которое сделало бы этот мир не имеющим конца во времени, а
в приведении этого мира к концу,
в обострении мировой трагедии,
в освобождении тех человеческих сил, которые призваны совершить окончательный выбор между двумя царствами, между добром и злом (
в религиозном смысле слова).
В XIII
веке францисканцы проповедовали о трех эпохах — Отца, Сына и Духа Св., и эпоху Духа начинали с св. Франциска.
В начале XIX
века Баадер и Шеллинг учили, что религиозное откровение должно перейти
в новый фазис Св.
Духа не могла еще наступить не только
в XIII
веке, но и
в XIX
веке, не настали еще времена и сроки.
В России
в начале XIX
века было довольно сильное мистическое движение, много было мистических кружков, была обширная мистическая литература, переводная и оригинальная.
С трудом можно найти следы этой мистики
в русской литературе и русском самосознании XIX
века.
Наш национальный мистицизм XIX
века, мистицизм Чаадаева, некоторых славянофилов, Достоевского, Вл. Соловьева и др., тем и ценен, что
в нем так остро ставится проблема религиозного смысла истории, проблема Востока и Запада, проблема национального мессианизма, т. е.
в пределе своем проблема апокалиптическая.
У Гюисманса, утонченного упадочника с притупленной восприимчивостью и больной чувственностью, был интерес к сатанизму, он пожелал экспериментально проверить природу сатанизма, игравшего такую роль
в родные ему средние
века, но не было у него никогда сатанинского уклона воли.
Он бежит
в средние
века от современности, все его последующие книги рассказывают об этом бегстве.
«Но он делал это
в средние
века».
Беспокоит его, что католическое духовенство не поймет его: «Они ответят мне, что мистика была интересна
в средние
века, что она находится
в противоречии с современностью.
XVIII
век, полный рационалистического пыла, не раздавил ненавистного ему чудовища, а
в XIX
веке оно вновь поднялось и возродилось к новой жизни.
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Неточные совпадения
А ведь долго крепился давича
в трактире, заламливал такие аллегории и екивоки, что, кажись,
век бы не добился толку.
Потом свою вахлацкую, // Родную, хором грянули, // Протяжную, печальную, // Иных покамест нет. // Не диво ли? широкая // Сторонка Русь крещеная, // Народу
в ней тьма тём, // А ни
в одной-то душеньке // Спокон
веков до нашего // Не загорелась песенка // Веселая и ясная, // Как вёдреный денек. // Не дивно ли? не страшно ли? // О время, время новое! // Ты тоже
в песне скажешься, // Но как?.. Душа народная! // Воссмейся ж наконец!
Влас отвечал задумчиво: // — Бахвалься! А давно ли мы, // Не мы одни — вся вотчина… // (Да… все крестьянство русское!) // Не
в шутку, не за денежки, // Не три-четыре месяца, // А целый
век… да что уж тут! // Куда уж нам бахвалиться, // Недаром Вахлаки!
В той ли вотчине припеваючи // Доживает
век аммирал-вдовец, // И вручает он, умираючи, // Глебу-старосте золотой ларец.
Оно и правда: можно бы! // Морочить полоумного // Нехитрая статья. // Да быть шутом гороховым, // Признаться, не хотелося. // И так я на
веку, // У притолоки стоючи, // Помялся перед барином // Досыта! «Коли мир // (Сказал я, миру кланяясь) // Дозволит покуражиться // Уволенному барину //
В останные часы, // Молчу и я — покорствую, // А только что от должности // Увольте вы меня!»