Неточные совпадения
Великое значение Ницше для нашей эпохи
в том и заключается, что он с неслыханной дерзостью решился сказать что-то; он нарушил этикет критической эпохи, пренебрег приличиями научного
века, был самой жизнью, криком ее глубин, а не — о жизни.
Философия перестала быть сакраментальной, как была
в древности и
в средние
века, она подверглась обмирщанию и стала философией полицейской, неблагодатной.
Даже германский идеализм начала XIX
века, идеализм Фихте, Гегеля и Шеллинга, при всей своей творческой мощи не
в силах был справиться с этими роковыми для всякой философии проблемами.
Протестантско-рационалистическое богословие XIX
века (Ричль, Гарнак) заложено
в кантианстве.
В этом случае роковым образом само «сознание вообще» становится трансцендентным, как то и обнаружилось
в германском идеализме начала XIX
века.
Средние
века были устремлены к небу,
в религиозном своем сознании проклинали землю, и земля оставалась языческой, само царство небесное на земле становилось язычески земным.
Вся античная культура вошла
в средневековье, мировая душа жила и развивалась
в течение этих оклеветанных
веков.
В конце XIX
века появляются Ницше, декадентство и безрелигиозная мистика.
Развитие охраняет вневременное достояние прошлого, продолжает дело прошлого, раскрывает содержание семени, посеянного не только
в глубине
веков, но и
в глубине вечности.
Смысл мировой истории не
в благополучном устроении, не
в укреплении этого мира на
веки веков, не
в достижении того совершенства, которое сделало бы этот мир не имеющим конца во времени, а
в приведении этого мира к концу,
в обострении мировой трагедии,
в освобождении тех человеческих сил, которые призваны совершить окончательный выбор между двумя царствами, между добром и злом (
в религиозном смысле слова).
В XIII
веке францисканцы проповедовали о трех эпохах — Отца, Сына и Духа Св., и эпоху Духа начинали с св. Франциска.
В начале XIX
века Баадер и Шеллинг учили, что религиозное откровение должно перейти
в новый фазис Св.
Духа не могла еще наступить не только
в XIII
веке, но и
в XIX
веке, не настали еще времена и сроки.
В России
в начале XIX
века было довольно сильное мистическое движение, много было мистических кружков, была обширная мистическая литература, переводная и оригинальная.
С трудом можно найти следы этой мистики
в русской литературе и русском самосознании XIX
века.
Наш национальный мистицизм XIX
века, мистицизм Чаадаева, некоторых славянофилов, Достоевского, Вл. Соловьева и др., тем и ценен, что
в нем так остро ставится проблема религиозного смысла истории, проблема Востока и Запада, проблема национального мессианизма, т. е.
в пределе своем проблема апокалиптическая.
У Гюисманса, утонченного упадочника с притупленной восприимчивостью и больной чувственностью, был интерес к сатанизму, он пожелал экспериментально проверить природу сатанизма, игравшего такую роль
в родные ему средние
века, но не было у него никогда сатанинского уклона воли.
Он бежит
в средние
века от современности, все его последующие книги рассказывают об этом бегстве.
«Но он делал это
в средние
века».
Беспокоит его, что католическое духовенство не поймет его: «Они ответят мне, что мистика была интересна
в средние
века, что она находится
в противоречии с современностью.
XVIII
век, полный рационалистического пыла, не раздавил ненавистного ему чудовища, а
в XIX
веке оно вновь поднялось и возродилось к новой жизни.
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Власть, сведенная целиком к роли утилитарного средства, не просуществовала бы и одного дня, сделавшись игралищем борющихся интересов, и новейший кризис власти
в век революции связан именно с непомерным, хотя все-таки не окончательным, преобладанием интересов и вообще всяческого утилитаризма в жизни власти.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем //
В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу
в скобках, // Что речь веду
в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати
веков кумир!
Хотя мы знаем, что Евгений // Издавна чтенье разлюбил, // Однако ж несколько творений // Он из опалы исключил: // Певца Гяура и Жуана // Да с ним еще два-три романа, //
В которых отразился
век // И современный человек // Изображен довольно верно // С его безнравственной душой, // Себялюбивой и сухой, // Мечтанью преданной безмерно, // С его озлобленным умом, // Кипящим
в действии пустом.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили целый
век: // N. N. прекрасный человек.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой
век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.
И я лишен того: для вас // Тащусь повсюду наудачу; // Мне дорог день, мне дорог час: // А я
в напрасной скуке трачу // Судьбой отсчитанные дни. // И так уж тягостны они. // Я знаю:
век уж мой измерен; // Но чтоб продлилась жизнь моя, // Я утром должен быть уверен, // Что с вами днем увижусь я…