Неточные совпадения
Современная теософия
есть одна из
форм гностицизма, и все бесплодие гностических притязаний сказывается в ней еще сильнее, чем в старом, классическом гностицизме.
Да простит мне читатель интуитивно-афористическую
форму изложения, преобладающую в этой книге. Но
форма эта не случайно явилась и не выдумана,
форма эта внутренне неизбежна, она вытекает из основного устремления духа и не может
быть иной. Для меня вера
есть знание, самое высшее и самое истинное знание, и странно
было бы требовать, чтобы я дискурсивно и доказательно обосновывал и оправдывал свою веру, т. е. подчинял ее низшему и менее достоверному знанию.
Рационалистический позитивизм
есть одна из
форм замены веры знанием, гностицизм и теософия — другая
форма того же; первая
форма — для людей, лишенных фантазии и воображения, дорожащих ограничениями знания, вторая
форма — для людей с фантазией и воображением, дорожащих расширением сферы знания.
Эмпиризм
есть бессознательная и потому низшая
форма рационализма, он имеет дело не с первичным и живым опытом, а с вторичным и рационализированным; твердость знания у эмпиризма
есть твердость рационализма, контрабандным образом проведенного.
Материализм
есть самая несостоятельная
форма онтологии.
Для Риккерта и родственных ему гносеологических направлений бытие
есть лишь
форма экзистенциального суждения.
Нельзя доказать, что бытие
есть бытие, а не
форма экзистенциального суждения, можно лишь пережить тот жизненный переворот, после которого покажется безумием превращение бытия в суждение.
Несовершенство языка, страшный номинализм слов дает кажущееся оправдание тому учению современного критицизма, согласно которому бытие
есть лишь
форма экзистенциального суждения и вне суждения бытия нет.
Я не хочу, цельным духом своим не хочу находиться во власти номинализма языка и формализма логики, для которых «бытие»
форма суждения, во всяком изреченном «
есть» дана лишь часть суждения.
Рационализированная изреченность в суждении мысли о бытии
есть лишь условная
форма, в которой для одних дано само бытие, для других дано лишь суждение.
Что знание не
есть нечто отличное от бытия и противоположное ему, а
есть само бытие — этот здоровый реалистический тезис очень трудно усвоить себе современному сознанию, засоренному всеми
формами рационализма; он звучит чем-то наивным и примитивным, досократовским и почти что дофилософским.
«Если истина
есть не копия действительности, не символическое воспроизведение ее и не явление ее, сообразное с законами познавательной деятельности, а сама действительность в дифференцированной
форме, то критерием истины может
быть только наличность самой познаваемой действительности, наличность познаваемого бытия в акте знания.
Обоснование это не может
быть делом самой науки: оно вне ее и до нее; обоснование это
есть особая
форма веры.
Все живущее во все времена в разных
формах ощущало, что вне времени, в вечности, предмирно
было совершено какое-то страшное преступление, что все и все в этом преступлении участвовали и за него ответственны.
Для христианского сознания земля и происходящее на ней имеет абсолютное и центральное значение; она не может
быть рассматриваема как один из многих миров, как одна из
форм в числе бесконечно многих
форм бытия.
Земная жизнь человека и человечества лишилась бы всякого религиозного смысла, если бы для каждого существа жизнь эта не
была неповторяемым делом спасения, если допустить возможность отложить дело спасения до новых
форм существования (метемпсихоз) и перенести в другие миры.
В дохристианских религиях Бог
был далеким и страшным или так затуманивался слабостью человеческого зрения, что виделся в
форме многобожия.
Это обожение, это преодоление порядка природы путем аскетизма должно
было принять
форму индивидуального, личного спасения во Христе.
Монашеское христианство, аскетическое по
форме, по содержанию
было слишком от мира сего и потому не могло создать мира иного.
Папоцезаризм и цезарепапизм
были двумя
формами «христианского государства», двумя ложными попытками власти этого мира выдать себя за христианскую, в то время как никогда не
было сказано и предсказано, что религия Христа
будет властвовать над миром,
будет преследовать и насиловать (а не сама преследоваться и насиловаться).
«Христианское государство», делающее вид, что мир принял христианство и что христианская власть господствует над миром, во всех своих
формах было исторической сделкой христианства с язычеством.
И в той частной
форме борьбы за жизнь, которую утверждает позитивизм,
есть положительная правда, превращающаяся в ложь лишь тогда, когда претендует на верховенство.
Но, чтобы зло
было побеждено, должно выявиться его окончательное ничтожество; оно должно предстать перед человечеством в окончательной своей
форме.
Окончательное ничтожество зла может
быть увидено, лишь в конце истории, когда зло достигнет предельной своей
формы, манившей и соблазнявшей людей.
Для христианства не может
быть безразлично содержание религиозной совести, и дорожит оно не пустой
формой свободы, которую можно наполнить любым содержанием.
Великая правда этого соединения
была в том, что языческое государство признало благодатную силу христианской церкви, христианская же церковь еще раньше признала словами апостола, что «начальствующий носит меч не напрасно», т. е. что власть имеет положительную миссию в мире (независимо от ее
формы).
Я говорил уже, что оккультизм в преобладающей и легко распространяющейся своей
форме есть интеллигентское сектантство, интеллигентский гностицизм и потому разделяет судьбу сектантства и гностицизма.
Все теософическое учение о переселении душ
есть последовательная
форма эволюционизма, и притом эволюционизма натуралистического, не ведающего преодоления порядка природы чудом и благодатью.
Но магическая заколдованность
есть одна из
форм натуралистического детерминизма, она оставляет человека в пределах рокового естества, ей неведома благодатная свобода.
Неточные совпадения
Уже начинал
было он полнеть и приходить в те круглые и приличные
формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!» И после долго не хотел смотреться.
Сюжет становился ежеминутно занимательнее, принимал с каждым днем более окончательные
формы и наконец, так как
есть, во всей своей окончательности, доставлен
был в собственные уши губернаторши.
Во всю дорогу
был он молчалив, только похлестывал кнутом и не обращал никакой поучительной речи к лошадям, хотя чубарому коню, конечно, хотелось бы выслушать что-нибудь наставительное, ибо в это время вожжи всегда как-то лениво держались в руках словоохотного возницы и кнут только для
формы гулял поверх спин.
Заглянул бы кто-нибудь к нему на рабочий двор, где наготовлено
было на запас всякого дерева и посуды, никогда не употреблявшейся, — ему бы показалось, уж не попал ли он как-нибудь в Москву на щепной двор, куда ежедневно отправляются расторопные тещи и свекрухи, с кухарками позади, делать свои хозяйственные запасы и где горами белеет всякое дерево — шитое, точеное, лаженое и плетеное: бочки, пересеки, ушаты, лагуны́, [Лагун — «
форма ведра с закрышкой».
Легкий головной убор держался только на одних ушах и, казалось, говорил: «Эй, улечу, жаль только, что не подыму с собой красавицу!» Талии
были обтянуты и имели самые крепкие и приятные для глаз
формы (нужно заметить, что вообще все дамы города N.
были несколько полны, но шнуровались так искусно и имели такое приятное обращение, что толщины никак нельзя
было приметить).