Некоторые славянофильствующие и в наши горестные дни думают,
что если мы, русские, станем активными в отношении к государству и культуре, овладевающими и упорядочивающими, если начнем из глубины своего духа создавать новую, свободную общественность и необходимые нам материальные орудия, если вступим на путь технического развития, то во всем будем подобными немцам и потеряем нашу самобытность.
Неточные совпадения
Не может человек всю жизнь чувствовать какое-то особенное и великое призвание и остро сознавать его в периоды наибольшего духовного подъема,
если человек этот ни к
чему значительному не призван и не предназначен.
И
если народы Запада принуждены будут, наконец, увидеть единственный лик России и признать ее призвание, то остается все еще неясным, сознаем ли мы сами, чт́о есть Россия и к
чему она призвана?
И Россия не была бы так таинственна,
если бы в ней было только то, о
чем мы сейчас говорили.
Это странное противоречие будет понято,
если увидеть,
что под материалистическим обличьем она стремилась к абсолютному.
И
если можно многое привести в защиту того тезиса,
что Россия — страна охранения религиозной святыни по преимуществу и в этом ее религиозная миссия, то не меньше можно привести в защиту того антитезиса,
что Россия по преимуществу страна религиозного алкания, духовной жажды, пророческих предчувствий и ожиданий.
Русский человек привык думать,
что бесчестность — не великое зло,
если при этом он смиренен в душе, не гордится, не превозносится.
Но
если польское мессианское сознание и может быть поставлено выше русского мессианского сознания, я верю,
что в самом народе русском есть более напряженная и чистая жажда правды Христовой и царства Христова на земле,
чем в народе польском.
Если у немцев есть своя правда и свои нравственные качества, то русскому начинает казаться,
что воевать против немцев нельзя, нехорошо и неоправданно.
Если утверждается,
что война сама по себе не есть благо,
что она связана со злом и ужасом,
что желанно такое состояние человечества, при котором войны невозможны и ненужны, то это очень элементарно и слишком неоспоримо.
На одном съезде социал-демократов было высказано мнение,
что пролетариат может лишить личность ее, казалось бы, неотъемлемых прав, например, права свободы мысли,
если это будет в существенных интересах пролетариата.
Если мы говорим в противоположность пантеистическому монизму,
что Бог есть личность, то понимать это нужно совсем не в ограниченном и природно-человеческом смысле конкретного образа, с которым возможно для нас личное общение.
Если нет Бога, как Истины и Смысла, нет высшей Правды, все делается плоским, нет к
чему и к кому подыматься.
Если продумать все до конца, то нужно признать,
что от Бога происходит лишь свобода, а не власть.
Если императоры говорили,
что они призваны не только управлять государством, но и заботиться о спасении душ своих подданных, то теперь новый кесарь тоже заботится о спасении души, хотя бы то было спасение души от религиозных суеверий.
Если в XX в. предпочитают говорить о плановом хозяйстве, о дирижизме, об усилении власти государства над человеком, то это главным образом потому,
что мы живем в мире, созданном двумя мировыми войнами, и готовимся к третьей мировой войне.
Если в буржуазном капиталистическом обществе мнение людей определялось их собственностью и материальным положением, то это менее всего значит,
что это мнение было индивидуальным и персональным.
Если хотят сказать,
что экономика и классовое положение людей влияют на идеологию, на умственную и моральную и духовную жизнь, то это можно вполне признать, не будучи ни марксистом, ни материалистом.
Ганди был более революционер,
чем Ленин и Сталин,
если под революцией понимать явление нового Человека.
Если любящий не может соединиться со своей любимой, потому
что они принадлежат к разным сословиям или слишком велико различие в их материальном положении и родители ставят непреодолимые препятствия, то это может быть очень трагично, но это не есть выявление внутреннего трагизма человеческой жизни в чистом виде.
«Нет, этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но
что если он уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой даже не стоит и говорить.
Неточные совпадения
Я плачу…
если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Что ж,
если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
Не то на свете дивно устроено: веселое мигом обратится в печальное,
если только долго застоишься перед ним, и тогда бог знает
что взбредет в голову.
— В том-то и дело,
что есть. Зять делал выправки: говорит, будто и след простыл, но ведь он человек военный: мастер притопывать шпорой, а
если бы похлопотать по судам…
—
Что ж могу я сделать? Я должен воевать с законом. Положим,
если бы я даже и решился на это, но ведь князь справедлив, — он ни за
что не отступит.