Неточные совпадения
Мы должны почувствовать и в Западной Европе
ту же вселенскую святыню, которой и мы
сами были духовно живы, и искать единения с ней.
Но духовная культура России,
то ядро жизни, по отношению к которому
сама государственность есть лишь поверхностная оболочка и орудие, не занимает еще великодержавного положения в мире.
И если народы Запада принуждены будут, наконец, увидеть единственный лик России и признать ее призвание,
то остается все еще неясным, сознаем ли мы
сами, чт́о есть Россия и к чему она призвана?
И
самым коренным грехом славянофильства было
то, что природно-исторические черты русской стихии они приняли за христианские добродетели.
Тот же Достоевский, который проповедовал всечеловека и призывал к вселенскому духу, проповедовал и
самый изуверский национализм, травил поляков и евреев, отрицал за Западом всякие права быть христианским миром.
Русское национальное самомнение всегда выражается в
том, что Россия почитает себя не только
самой христианской, но и единственной христианской страной в мире.
Россия —
самая не буржуазная страна в мире; в ней нет
того крепкого мещанства, которое так отталкивает и отвращает русских на Западе.
Не раз уже указывали на
то, что
сам русский атеизм религиозен.
Недостаток мужественного характера и
того закала личности, который на Западе вырабатывался рыцарством, —
самый опасный недостаток русских, и русского народа и русской интеллигенции.
Многих пленяет в Розанове
то, что в писаниях его, в своеобразной жизни его слов чувствуется как бы
сама мать-природа, мать-земля и ее жизненные процессы.
Великая беда русской души в
том же, в чем беда и
самого Розанова, — в женственной пассивности, переходящей в «бабье», в недостатке мужественности, в склонности к браку с чужим и чуждым мужем.
В
самой хлыстовской секте меньше этой непросветимой
темы, чем в неоформленных и неконцентрированных стихийных народных переживаниях.
Тот, кто находится внутри, в
самой глубине европейского процесса познания, а не со стороны благоговейно на него смотрит, постигает внутреннюю трагедию европейского разума и европейской науки, глубокий их кризис, мучительную неудовлетворенность, искание новых путей.
Нельзя полагать русскую самобытность в
том, что русские должны быть рабами чужой активности, хотя бы и немецкой, в отличие от немцев, которые
сами активны!
Когда русский человек религиозен,
то он верит, что святые или
сам Бог все за него сделают, когда же он атеист,
то думает, что все за него должна сделать социальная среда.
Это — печально, это может вызывать наше негодование, это — показатель большой
тьмы, в которую погружены
самые корни человеческой жизни, но это так.
Но
сама эта
тема русских размышлений была глубокой и для России основной.
А это предполагает несоизмеримо большую самодисциплину человека, чем
та, которая есть в нем сейчас, высокую степень овладения
самим собой, своими собственными стихиями.
Лишь
тот, кто господствует над
самим собой, может господствовать и над миром.
Это более глубокое и широкое мироощущение и сознание не допускает
тех рационалистических иллюзий, для которых будущее мира определяется лишь силами, лежащими на
самой поверхности ограниченного куска земли.
Другие народы немец никогда не ощущает братски, как равные перед Богом, с принятием их души, он всегда их ощущает, как беспорядок, хаос,
тьму, и только
самого себя ощущает немец, как единственный источник порядка, организованности и света, культуры для этих несчастных народов.
Когда вскрывается гнойный нарыв,
то нельзя видеть зла в
самом вскрытии нарыва.
Тот же, кто не хочет никакой жестокости и боли, — не хочет
самого возникновения мира и мирового процесса, движения и развития, хочет, чтоб бытие осталось в состоянии первоначальной бездвижимости и покоя, чтобы ничто не возникало.
Сама любовь иногда обязывает быть твердым и жестким, не бояться страдания, которое несет с собой борьба за
то, что любишь.
Самый распространенный взгляд, которым оправдывается война со стороны какого-нибудь народа, —
тот, что правда и справедливость на стороне этого народа.
И в нашей литературе указывали на
то, что немцы обнаружили не только жестокость и волю к господству и насилие, но и чувство долга, патриотизм, огромную самодисциплину, способность к самопожертвованию во имя государства, что
само зло делают они, оставаясь верными моральному категорическому императиву.
Если утверждается, что война
сама по себе не есть благо, что она связана со злом и ужасом, что желанно такое состояние человечества, при котором войны невозможны и ненужны,
то это очень элементарно и слишком неоспоримо.
Нездоровый патриотизм, боявшийся правды и выражавшийся в словесной идеализации
того, что есть, заменяется здоровым патриотизмом, глядящим бесстрашно в глаза
самой горькой правде, выражающимся в служении
тому, что должно быть.
Восстановление смысла слов, правдивого, реального и полновесного употребления слов ведет к
тому сознанию, что общество наше должно не переодеться, хотя бы в
самый радикальный костюм, не покровы переменить, а действительно переродиться, изменить ткань свою.
Философски довольно новым является
то, что пошатнулась
сама идея истины.
Если же человек есть Бог,
то это есть
самое безнадежное,
самое плоское и ничтожное.
И
то, что выше человека, т. е. божественное, не есть сила внешняя, над ним стоящая и им господствующая, а
то, что в нем
самом делает его вполне человеком, есть его высшая свобода.
Основным и роковым противоречием в судьбе европейского человека было
то, что автономия разных сфер его активности не была автономией
самого человека, как целостного существа.
Но трагизм положения в
том, что человеческие массы проходят через процесс дехристианизации и через материализм, в чем виноваты
сами христиане.
Но
самое ужасное
то, что культ императоров продолжается и в христианском мире.
А когда оно начинает слишком интересоваться человеком,
то это
самое плохое, оно начинает порабощать не только внешнего, но внутреннего человека, между
тем как царство Духа не может вместиться в царство Кесаря.
Совершенно ошибочна
та точка зрения, которая видит в политической жизни
самые корыстные чувства людей и социальных групп.
Но это
тот же
самый ложный принцип суверенитета.
Может быть,
самое большое противоречие марксизма заключается в
том, что он признает телеологию, разумный характер исторического процесса, смысл истории, который должен реализоваться в грядущем обществе.
И это несмотря на
то, что у
самого Маркса есть положительный и жизненный элемент, особенно в области экономики.
Самое различение буржуазии и пролетариата носит аксиологический характер, есть различение зла и добра,
тьмы и света, почти манихейское деление мира на две части, на царство
тьмы и царство света.
То же
самое происходит и с интересами классовыми, которые могут быть даже в противоречии с личными, эгоистическими интересами.
И
тем не менее безумие страстей, безумие
самих интересов может толкать к войне.
Ошибка эволюционной теории XIX века заключалась в
том, что она выводила субъект развития из
самого развития.
В новом советском человеке происходит не только страшное умаление свободы, но исчезает
самый вкус свободы,
самое понимание
того, что такое свобода.
Чистый внутренний трагизм является в
том случае, когда обнаруживается безысходный трагизм любви, коренящийся в
самой природе любви, независимо от социальной среды, в которой людям приходится жить.
Но
самое существенное в мистике коммунизма
то, что это мистика мессианского типа.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен
сам собой.
Чем меньше женщину мы любим, //
Тем легче нравимся мы ей // И
тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, //
Сам о себе везде трубя // И наслаждаясь не любя. // Но эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала слава // Со славой красных каблуков // И величавых париков.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в
то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На
самом утре наших дней.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты
сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
В
самом деле, необыкновенно странны были своею противуположностью
те чувства, которые родились в сердцах троих беседовавших людей.