Неточные совпадения
Всякое жизненное дуновение и ощущение превращают его в резервуар, принимающий в
себя поток, который потом
с необычайной быстротой переливается на бумагу.
И болело по-своему, никому не подражая, болело из
себя» (
с. 127).
Оно было исканием истинного народа и истинной народной жизни со стороны интеллигенции, утерявшей связь
с народом и не способной
себя сознать народом.
Наш культурный и интеллигентный слой не имел силы сознать
себя народом и
с завистью и вожделением смотрел на народность простого народа.
Но германское сознание у Фихте, у старых идеалистов и романтиков, у Р. Вагнера и в наше время у Древса и Чемберлена
с такой исключительностью и напряженностью переживает избранность германской расы и ее призванность быть носительницей высшей и всемирной духовной культуры, что это заключает в
себе черты мессианизма, хотя и искаженного.
Нам не приходится
с трудом отвоевывать
себе каждую пядь земли, чтобы быть великими.
Этого движения боялись народы Европы, чувствуя
себя как бы неготовыми для него, и факт существования Турции
с Константинополем у входа Запада на Восток был выражением духовной незрелости европейских народов.
Слишком связывал
себя Достоевский
с агрессивностью русской власти.
Польское государство было раздавлено и разорвано, но польская душа сохранилась, и
с еще большей напряженностью выразил
себя польский национальный лик.
Русская душа больше связывает
себя с заступничеством Богородицы, чем
с путем Христовых страстей,
с переживанием Голгофской жертвы.
Русская душа отдает
себя церковному коллективизму, всегда связанному для нее
с русской землей.
И русское и польское мессианское сознание связывает
себя с христианством, и одинаково полно оно апокалиптических предчувствий и ожиданий.
Другие народы немец никогда не ощущает братски, как равные перед Богом,
с принятием их души, он всегда их ощущает, как беспорядок, хаос, тьму, и только самого
себя ощущает немец, как единственный источник порядка, организованности и света, культуры для этих несчастных народов.
Нравственно предосудительно слишком уж
себя считать лучше другого, в другом видеть злодея и на этом основании оправдывать свою борьбу
с ним.
Жестокая судьба государства есть в конце концов судьба человека, его борьба
с хаотическими стихиями в
себе и вокруг
себя,
с изначальным природным злом, восхождение человека к высшему и уже сверхгосударственному бытию.
Герой «Медного всадника» посылает проклятие чудотворному строителю Петру
с «частной» точки зрения, от лица индивидуальной судьбы, противополагающей
себя судьбе исторической, национальной, мировой.
Представитель
с.-д. принципиально заявил, что социал-демократы отказываются от участия в военно-морской комиссии и не берут на
себя ответственности за оборону страны, так как в обороне должен участвовать весь народ.
Критика Канта разрывает
с такого рода объективизмом и видит истину в соответствии разума
с самим
собой, она определяется отношением к законам разума и согласованием мыслей между
собой.
Но истина не есть также соответствие разума
с самим
собой и своими общеобязательными законами.
Вместе
с тем отношение человека к космосу определяется тем, что он есть микрокосм, он заключает в
себе космос или заключает в
себе историю.
Это связано прежде всего
с проблемой времени, со взглядом на настоящее не как цель в
себе, а как средство для будущего, для такого будущего, которое никогда не наступает.
Диктаторы и тираны, отрицая свободу для других, для
себя очень любят свободу и всегда утверждают ее для тех, которые идут за ними и
с ними связаны.
Государство,
с которым связывает
себя национализм, менее всего оригинально и индивидуально.
Национализм неразрывно связывает
себя с государством, и потому уже он является источником войн.
Социальная утопия всегда заключает в
себе ложь, и вместе
с тем человек в своей исторической судьбе не может обойтись без социальных утопий, они являются движущей силой.
Революционный миф всегда заключает в
себе бессознательный обман, и вместе
с тем без революционного мифа нельзя делать революций.
Быть может, он для блага мира // Иль хоть для славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон // В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла
с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам
собой.
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед
собою //
С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось чаще и сильней.
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал
себя пиит. // Всё было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук //
С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, // Напев Торкватовых октав!
Их дочки Таню обнимают. // Младые грации Москвы // Сначала молча озирают // Татьяну
с ног до головы; // Ее находят что-то странной, // Провинциальной и жеманной, // И что-то бледной и худой, // А впрочем, очень недурной; // Потом, покорствуя природе, // Дружатся
с ней, к
себе ведут, // Целуют, нежно руки жмут, // Взбивают кудри ей по моде // И поверяют нараспев // Сердечны тайны, тайны дев.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное не дремлет: //
С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред
собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.