Ныне должна проснуться не интеллигенция, не верхний культурный слой, не какой-нибудь демагогически развиваемый класс, а огромная, неведомая, народная, провинциальная, «обывательская» Россия, не сказавшая еще
своего слова.
Наша национальная мысль должна творчески работать под новой славянской идеей, ибо пробил тот час всемирной истории, когда славянская раса должна выступить со
своим словом на арену всемирной истории.
Миссии народов в истории еще не выполнены, и существуют народы и расы, которые не сказали еще
своего слова, не выполнили своего дела, и им предстоят еще периоды высшего подъема.
Неточные совпадения
Чужд русскому народу империализм в западном и буржуазном смысле
слова, но он покорно отдавал
свои силы на создание империализма, в котором сердце его не было заинтересовано.
Христианское мессианское сознание может быть лишь сознанием того, что в наступающую мировую эпоху Россия призвана сказать
свое новое
слово миру, как сказал его уже мир латинский и мир германский.
В ослепительной жизни
слов он дает сырье
своей души, без всякого выбора, без всякой обработки.
И по
своему географическому положению, и по коренным свойствам
своей расы англичане — самый империалистический, и быть может, единственный империалистический народ в современном смысле
слова.
Славянофилов же нельзя даже назвать мессианистами в строгом смысле
слова, они скорее националисты, и по сознанию
своему они стоят многими головами ниже польских мессианистов, которые должны быть признаны первыми провозвестниками славянской идеи.
Слова были реально содержательны для тех, у кого были
свой опыт и
своя мысль,
своя духовная жизнь.
Так правая бюрократия со
своей национально-государственной фразеологией явно жила фикциями и пустыми
словами.
Восстановление смысла
слов, правдивого, реального и полновесного употребления
слов ведет к тому сознанию, что общество наше должно не переодеться, хотя бы в самый радикальный костюм, не покровы переменить, а действительно переродиться, изменить ткань
свою.
Во Франции сейчас
слово мистика употребляется в столь широком смысле, что оно теряет
свой старый смысл.
— Не скучно мне и не может быть скучно: ты это знаешь и сам, конечно, не веришь
своим словам; не больна я, а… мне грустно… бывает иногда… вот тебе — несносный человек, если от тебя нельзя спрятаться! Да, грустно, и я не знаю отчего!
— Вам покажется мудрено, — говорил сопутник мой, обращая ко мне
свое слово, — чтобы человек неслужащий и в положении, мною описанном, мог подвергнуть себя суду уголовному.
Долго еще находился Гриша в этом положении религиозного восторга и импровизировал молитвы. То твердил он несколько раз сряду: «Господи помилуй», но каждый раз с новой силой и выражением; то говорил он: «Прости мя, господи, научи мя, что творить… научи мя, что творити, господи!» — с таким выражением, как будто ожидал сейчас же ответа на
свои слова; то слышны были одни жалобные рыдания… Он приподнялся на колени, сложил руки на груди и замолк.
О матери Сережа не думал весь вечер, но, уложившись в постель, он вдруг вспомнил о ней и помолился
своими словами о том, чтобы мать его завтра, к его рожденью, перестала скрываться и пришла к нему.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили
своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит
слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних
слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с
своей душой // Был недоволен сам собой.
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там?
своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих
словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Мне памятно другое время! // В заветных иногда мечтах // Держу я счастливое стремя… // И ножку чувствую в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою
своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: //
Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.
Певец Пиров и грусти томной, // Когда б еще ты был со мной, // Я стал бы просьбою нескромной // Тебя тревожить, милый мой: // Чтоб на волшебные напевы // Переложил ты страстной девы // Иноплеменные
слова. // Где ты? приди:
свои права // Передаю тебе с поклоном… // Но посреди печальных скал, // Отвыкнув сердцем от похвал, // Один, под финским небосклоном, // Он бродит, и душа его // Не слышит горя моего.