Неточные совпадения
И тогда может наступить конец Европы не в том смысле, в
каком я писал
о нем в одной из статей этой книги, а в более страшном и исключительно отрицательном смысле слова.
В основе русской истории лежит знаменательная легенда
о призвании варяг-иностранцев для управления русской землей, так
как «земля наша велика и обильна, но порядка в ней нет».
Русский народ
как будто бы хочет не столько свободного государства, свободы в государстве, сколько свободы от государства, свободы от забот
о земном устройстве.
Достоевский, по которому можно изучать душу России, в своей потрясающей легенде
о Великом Инквизиторе был провозвестником такой дерзновенной и бесконечной свободы во Христе,
какой никто еще в мире не решался утверждать.
Как понять эту загадочную противоречивость России, эту одинаковую верность взаимоисключающих
о ней тезисов?
И здесь,
как и везде, в вопросе
о свободе и рабстве души России,
о ее странничестве и ее неподвижности, мы сталкиваемся с тайной соотношения мужественного и женственного.
На Западе не может быть западничества, там невозможна эта мечта
о Западе,
как о каком-то высшем состоянии.
Мнение славянофилов
о безгосударственности русского народа требует больших корректоров, так
как оно слишком не согласуется с русской историей, с фактом создания великого русского государства.
О,
как невинно,
как неинтересно и незначительно отношение к христианству Чернышевского и Писарева, Бюхнера и Молешотта по сравнению с отрицанием Розанова.
Каждая строка Розанова свидетельствует
о том, что в нем не произошло никакого переворота, что он остался таким же язычником, беззащитным против смерти,
как и всегда был, столь же полярно противоположным всему Христову.
О смерти он раньше не удосуживался подумать, так
как исключительно был занят рождением и в нем искал спасение от всего.
Привычные категории мысли русской интеллигенции оказались совершенно непригодны для суждения
о таких грандиозных событиях,
как нынешняя мировая война.
А вот и обратная сторона парадокса: западники оставались азиатами, их сознание было детское, они относились к европейской культуре так,
как могли относиться только люди, совершенно чуждые ей, для которых европейская культура есть мечта
о далеком, а не внутренняя их сущность.
О разложении европейской буржуазии в то время так же нелепо говорить,
как нелепо говорить
о разложении буржуазии в наше время в России, когда она еще в начале своего развития.
Если никогда нельзя было серьезно говорить
о материализме,
как направлении полуграмотном, то невозможно уже серьезно говорить и
о позитивизме, а скоро нельзя будет говорить
о критицизме кантовского типа.
Национализм может быть чистым западничеством, евреизацией России, явлением партикуляристическим по своему духу, не вмещающим никакой великой идеи
о России, неведующим России,
как некоего великого Востока.
Как бы мы ни мыслили
о человеке, мы поставлены перед тем, что человек и познает свет Истины, и ввергается во тьму ошибок и заблуждений.
Христос учил
о человеке,
как образе и подобии Божьем, и этим утверждалось достоинство человека,
как свободного духовного существа, человек не был рабом природной необходимости.
Не только сознание утонченно развитое, но и сознание более элементарное и мало развитое, должно быть обеспокоено таинственным учением
о Промысле, пониманием Бога,
как Господина и Управителя этого мира.
Эта основная истина
о свободе находила свое отражение в учении об естественном праве,
о правах человека, не зависящих от государства,
о свободе не только
как свободе в обществе, но и свободе от общества, безграничного в своих притязаниях.
Все эти мифы в сущности имели мистический характер, хотя бы это и не признавали открыто, и эти мифы означали
как правило не новопонимаемый миф
о суверенитете, а отрицание самой идеи суверенитета.
То же надо сказать об авторитарном режиме
О. Конта, который можно характеризовать,
как католичество без Бога.
Мы часто говорим
о коллективном сознании, национальном, церковном, классовом и пр.,
как будто коллективы могут иметь сознание.
Прежде всего постараемся остановиться на вопросе
о том, в
какой мере Маркс был материалистом.
Этим она оставалась на поверхности; говорилось
о том,
как развитие происходит.
Дело в том, что Обломов накануне получил из деревни, от своего старосты, письмо неприятного содержания. Известно,
о каких неприятностях может писать староста: неурожай, недоимки, уменьшение дохода и т. п. Хотя староста и в прошлом и в третьем году писал к своему барину точно такие же письма, но и это последнее письмо подействовало так же сильно, как всякий неприятный сюрприз.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят
как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной //
О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто
о пирах, //
О разных кушаньях и пробках, //
Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот
какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, //
О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали
о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, //
Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… //
О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, //
Как я с Онегиным моим.
Он оставляет раут тесный, // Домой задумчив едет он; // Мечтой то грустной, то прелестной // Его встревожен поздний сон. // Проснулся он; ему приносят // Письмо: князь N покорно просит // Его на вечер. «Боже! к ней!.. //
О, буду, буду!» и скорей // Марает он ответ учтивый. // Что с ним? в
каком он странном сне! // Что шевельнулось в глубине // Души холодной и ленивой? // Досада? суетность? иль вновь // Забота юности — любовь?