Неточные совпадения
Наши левые и революционные направления не так уже глубоко отличаются в своем отношении к государству
от направлений правых и славянофильских, — в
них есть значительная доза славянофильского и аскетического духа.
Странник — свободен
от «мира», и вся тяжесть земли и земной жизни свелась для
него к небольшой котомке на плечах.
В
нем — соль религиозной жизни, и соль эта получена
от еврейского народа.
Русское национальное самосознание должно полностью вместить в себя эту антиномию: русский народ по духу своему и по призванию своему сверхгосударственный и сверхнациональный народ, по идее своей не любящий «мира» и того, что в «мире», но
ему дано могущественнейшее национальное государство для того, чтобы жертва
его и отречение были вольными, были
от силы, а не
от бессилия.
Славянофильство оказывается нисколько не лучше западничества,
оно — так же отвлеченно, литературно, идеологично, оторвано
от подлинной жизни, которая есть Россия «официальная».
Он захочет остаться в истории знаменитым литератором и ни
от одной строчки, написанной
им, не откажется.
Как много литературы в самом чувстве народной жизни у Розанова, как далек
он от народной жизни и как мало ее знает.
Народ и государственность в ослепительно талантливой литературе Розанова так же отличается
от народа и государственности в жизни, как прекраснодушная война
его книги отличается
от трагической войны, которая идет на берегах Вислы и на Карпатах.
Он повторяет целый ряд общих мест об измене христианству, об отпадении
от веры отцов, поминает даже «Бюхнера и Молешотта», о которых не особенно ловко и вспоминать теперь, до того
они отошли в небытие.
О смерти
он раньше не удосуживался подумать, так как исключительно был занят рождением и в
нем искал спасение
от всего.
Но после того, как началась мировая война, никто уже не может с презрением отвращаться
от «международного», ибо ныне
оно определяет внутреннюю жизнь страны.
От «нас», а не
от «
них» зависит наша судьба.
«Мы полагаем, что настало время, когда история повелительно требует
от честных и разумных русских людей, чтобы
они подвергли это самобытное всестороннему изучению, безбоязненной критике.
Лишь слегка прикоснувшись к поверхности европейского знания, можно так упрощенно поклоняться разуму и науке и в
них видеть панацею
от всех зол.
Но М. Горький остается в старом сознании,
он ничему не хочет научиться
от совершающегося в мире и пребывает в старой противоположности Востока и Запада.
Отказ
от исторического и культурного творчества требовался русским государством,
его сторожами и хранителями.
От русской души необъятные русские пространства требовали смирения и жертвы, но
они же охраняли русского человека и давали
ему чувство безопасности.
Он должен, наконец, освободиться
от власти пространств и сам овладеть пространствами, нимало не изменяя этим русскому своеобразию, связанному с русской ширью.
Освобождение русской народной энергии и направление ее к активному овладению и оформлению русских пространств будет и освобождением русского народа
от немецкого рабства, будет утверждением
его творческой самобытности.
Серафим спасет
его и всех грешных русских людей, предстательствуя перед Всевышним
от лица русской земли.
Историческая судьба русского народа была жертвенна, —
он спасал Европу
от нашествий Востока,
от татарщины, и у
него не хватало сил для свободного развития.
Нам необходимо духовное освобождение
от русского утилитаризма, порабощающего нашу мысль, будет ли
он религиозным или материалистическим.
Человек не может перескочить через целую ступень бытия,
от этого
он обеднел бы и опустел бы.
Рост и развитие всякого национального бытия не есть переход
его от национального своеобразия к какой-то интернациональной европейской цивилизации, которой совсем и не существует.
Религиозные корни мессианизма — в мессианском сознании еврейского народа, в
его сознании себя избранным народом Божиим, в котором должен родиться Мессия, Избавитель
от всех зол, создающий блаженное царство Израиля.
Безграничная притязательность национализма делает
его отрицательным, утесняющим, отделяет
его от универсализма, лишает
его творческого духа.
Но христианское мессианское сознание народа может быть исключительно жертвенным сознанием, сознанием призванности народа послужить миру и всем народам мира делу
их избавления
от зла и страдания.
У польских мессианистов, у Мицкевича, Товянского, Цешковского, было очень чистое жертвенное сознание,
оно загоралось в сердце народном
от великих страданий.
Она определяется силой жертвенного духа народа,
его исключительной вдохновленностью царством не
от мира сего, она не может притязать на внешнюю власть над миром и не может претендовать на то, чтобы даровать народу земное блаженство.
И это явление — русское, характерно национальное, за
ним стоит облик всечеловека, который решительно нужно отличать
от облика космополита.
Он возможен или у народов, освобождающихся
от рабства, или у маленьких и слабых народов, боящихся попасть в рабство.
Но русский империализм тогда лишь будет иметь право на существование, если
он будет дарящим
от избытка, в этом лишь будет знак
его мощи.
Всегда существовал эндосмос и экзосмос между человеческой общественностью и космической жизнью, но это не было достаточно сознано человеком, и
он искусственно замыкался, спасаясь
от бесконечности в своей ограниченности.
Польско-русский вопрос ставится и самими поляками и русскими слишком внешне, в плане политическом, и решение
его колеблется в зависимости
от колебания политических настроений и военных удач.
Только настоящее понимание может быть освобождающим,
оно избавляет
от давящих отрицательных чувств, и следует вникнуть и нам, русским, и полякам, почему русской душе всегда так трудно было полюбить душу польскую, почему польская душа с таким презрением относилась к душе русской?
И даже отпадавшие
от православия русские люди остаются православными по своему душевному типу, и труднее всего
им постигнуть католическую культуру и душевный тип, на ее почве вырастающий.
А справедливо говорит А. Белый, что душа народа во время войны есть
его тыл,
от которого многое зависит (см.
его статью «Современные немцы» в «Бирж.
Быть может, потому русские стали такими, что в истории своей
они слишком много страдали
от насиловавшей
их, над
ними стоящей силы.
Совершенно «буржуазен» и гуманитарный социализм, поскольку
он признает лишь гедонистические ценности и отвращается
от всякого жертвенного, страдальческого пути человеческого восхождения к высшей жизни, поскольку исповедует религию количеств, а не качеств.
В сущности, это отказ
от делания на том основании, что мир слишком плох для того, чтобы я участвовал в
его делах.
Но так как человеческая общественность была изолирована
от мирового целого,
от жизни космической и очень преувеличено было самостоятельное значение общественности, то образовался рационалистический утопизм с
его верой в совершенное, до конца рациональное устроение общественной жизни, независимое
от духовных основ жизни человека и мира.
Новая жизнь ожидалась исключительно
от изменений социальной среды,
от внешней общественности, а не
от творческих изменений в личности, не
от духовного перерождения народа,
его воли,
его сознания.
Этот дух, совсем не противоположный правде демократических программ, прежде всего требует личного и общественного перевоспитания, внутренней работы воли и сознания,
он ставит судьбу общественности в зависимость
от внутренней жизни человеческой личности, нации, человечества, космоса.
Недостатки русской демократии унаследованы
от нашего рабства, и
они должны исправляться в практике самоуправления.
Машина может быть понята, как путь духа в процессе
его освобождения
от материальности.
Славянофилы, так дорожившие примитивным и отсталым русским материальным бытом и с
ним связывавшие высоту нашего духа, в сущности, держали дух в рабской зависимости
от материи.
Существуют степени познания истины, зависящие
от ступеней общности людей и
их общности с мировым целым.
Бытие есть уже продукт рациональной мысли,
оно зависит
от состояния сознания и состояния мира.
Познание не есть только интеллектуальный процесс, в
нем действуют все силы человека, волевое избрание, притяжение и отталкивание
от Истины.
От целостной Истины человек отпадает, и раскрывающиеся
ему отдельные истины не помогают
ему.
Неточные совпадения
Бобчинский. Возле будки, где продаются пироги. Да, встретившись с Петром Ивановичем, и говорю
ему: «Слышали ли вы о новости-та, которую получил Антон Антонович из достоверного письма?» А Петр Иванович уж услыхали об этом
от ключницы вашей Авдотьи, которая, не знаю, за чем-то была послана к Филиппу Антоновичу Почечуеву.
Кутейкин. Из ученых, ваше высокородие! Семинарии здешния епархии. Ходил до риторики, да, Богу изволившу, назад воротился. Подавал в консисторию челобитье, в котором прописал: «Такой-то де семинарист, из церковничьих детей, убоялся бездны премудрости, просит
от нея об увольнении». На что и милостивая резолюция вскоре воспоследовала, с отметкою: «Такого-то де семинариста
от всякого учения уволить: писано бо есть, не мечите бисера пред свиниями, да не попрут
его ногами».
Милон. Душа благородная!.. Нет… не могу скрывать более моего сердечного чувства… Нет. Добродетель твоя извлекает силою своею все таинство души моей. Если мое сердце добродетельно, если стоит
оно быть счастливо,
от тебя зависит сделать
его счастье. Я полагаю
его в том, чтоб иметь женою любезную племянницу вашу. Взаимная наша склонность…
Стародум. Вы оба друг друга достойны. (В восхищении соединяя
их руки.)
От всей души моей даю вам мое согласие.
Г-жа Простакова. Пронозила!.. Нет, братец, ты должен образ выменить господина офицера; а кабы не
он, то б ты
от меня не заслонился. За сына вступлюсь. Не спущу отцу родному. (Стародуму.) Это, сударь, ничего и не смешно. Не прогневайся. У меня материно сердце. Слыхано ли, чтоб сука щенят своих выдавала? Изволил пожаловать неведомо к кому, неведомо кто.