Неточные совпадения
Очень характерно, что в русской истории
не было рыцарства, этого мужественного начала.
В радикальном западничестве русской интеллигенции всегда было
очень много
не только совершенно русского, чуждого Западу, но и совершенно азиатского.
Горький благоговейно утверждает разум в каком-то
очень наивном,
не критическом, совсем
не философском смысле слова.
И у Горького есть какая-то
очень наивная метафизическая вера, ничего общего
не имеющая с исследующей положительной наукой.
А так как сверхчеловеческое состояние святости доступно лишь
очень немногим, то
очень многие
не достигают и человеческого состояния, остаются в состоянии свинском.
Очень характерно, что
не только в русской народной религиозности и у представителей старого русского благочестия, но и у атеистической интеллигенции, и у многих русских писателей чувствуется все тот же трансцендентный дуализм, все то же признание ценности лишь сверхчеловеческого совершенства и недостаточная оценка совершенства человеческого.
В морализме этом преобладает расплывчатая душевность, размягченная сердечность, часто
очень привлекательная, но
не чувствуется мужественной воли, ответственности, самодисциплины, твердости характера.
Это верно
не только по отношению к «народу», но и по отношению к «интеллигенции», которая внешне оторвана от народа, но сохранила
очень характерные черты народной психологии.
Идеи, которые многим еще продолжают казаться «передовыми», в сущности
очень отсталые идеи,
не стоящие на высоте современной европейской мысли.
Но мировая война связана
не только с обострением империалистической политики великих держав, — она также
очень остро ставит вопрос о судьбе всех национальностей, вплоть до самых малых.
И
очень наивна та философия истории, которая верит, что можно предотвратить движение по этому пути мировой империалистической борьбы, которая хочет видеть в нем
не трагическую судьбу всего человечества, а лишь злую волю тех или иных классов, тех или иных правительств.
Судьба эта совершается через
очень трагические противоречия,
не прямыми, нравственно ясными путями.
Старые славянофильские идеалы были прежде всего идеалами частной, семейной, бытовой жизни русского человека, которому
не давали выйти в ширь исторического существования, который
не созрел еще для такого существования [Я
не касаюсь здесь церковных идей Хомякова, которые
очень глубоки и сохраняют свое непреходящее значение.].
Катастрофа этой войны
очень резко разделяет людей и совсем
не по тем критериям, по которым обычно они разделялись.
Война лишь проявляет зло, она выбрасывает его наружу. Внешний факт физического насилия и физического убийства нельзя рассматривать, как самостоятельное зло, как источник зла. Глубже лежат духовное насилие и духовное убийство. А способы духовного насилия
очень тонки и с трудом уловимы. Иные душевные движения и токи, иные слова, иные чувства и действия,
не имеющие признаков физического насилия, более убийственны и смертоносны, чем грубое физическое насилие и разрушение.
Многие находят
очень прогрессивной, демократической и справедливой ту точку зрения, которая провозглашает:
не нужно никаких аннексий, пусть все останется в прежних границах.
Если утверждается, что война сама по себе
не есть благо, что она связана со злом и ужасом, что желанно такое состояние человечества, при котором войны невозможны и ненужны, то это
очень элементарно и слишком неоспоримо.
Частная точка зрения на жизнь, имеющая в виду исключительно благо или несчастья людей — Петр́ов и Ив́анов, —
не есть непременно обывательская, безыдейная точка зрения, — она может быть и
очень идейной, принципиальной.
Очень характерно, что Л. Толстой и тогда, когда писал «Войну и мир», и тогда, когда писал свои нравственно-религиозные трактаты, был безнадежно замкнут в кругу частной точки зрения на жизнь,
не желающей знать ничего, кроме индивидуальной жизни, ее радостей и горестей, ее совершенств или несовершенств.
Робеспьер был
очень принципиальный доктринер и любил отвлеченные декларации, но был ветхий,
не возрожденный человек, плоть от плоти и кровь от крови старого режима, насильник в деле свободы.
Современному направлению, признавшему торжество смерти последним словом жизни, нужно противопоставить
очень русские мысли Н. Федорова, великого борца против смерти, признававшего
не только воскресение, но и активное воскрешение.
Критика Канта этих доказательств бытия Божия
очень убедительна и
не опровергнута традиционной апологетикой.
В века новой истории, которая уже перестала быть новой и стала
очень старой, все сферы культуры и общественной жизни начали жить и развиваться лишь по собственному закону,
не подчиняясь никакому духовному центру.
Освобождение человека находилось лишь в отрицательном фазисе и было
очень относительным, распространялось на некоторые отдельные сферы, а
не на целостного человека.
Вопрос
очень осложняется еще тем, что имеют в виду
не только справедливое общество, в котором
не будет эксплуатации человека человеком, а братское, коммюнотарное общество.
Вопрос о реальности
очень сложный вопрос, и он кажется простым лишь для сознания
не философского.
Она
очень мало нужна тем, которые мыслью
не дорожат.
Слово коллективизм
очень часто употребляют,
не давая себе и другим отчета в том, что это значит.
Марксисты
очень сердятся, когда марксистскую доктрину рассматривают, как теологию, но им никогда
не удалось опровергнуть это определение.
Марксистское мышление
очень не критическое, даже враждебное критике.
Над этим билась философская мысль тысячелетия, и ее величайшие представители подавали свой голос
не за материализм, который заменялся лишь
очень второстепенными, посредственными философами.
Маркс
очень не любил этического социализма, он считал реакционным моральное обоснование социализма.
Но это
не мешает ей играть
очень активную роль, даже скорее помогает.
Националистические страсти, терзающие мир,
не являются непосредственными, первичными страстями, они срастаются с государственными интересами,
очень многое вызывается пропагандой.
Если любящий
не может соединиться со своей любимой, потому что они принадлежат к разным сословиям или слишком велико различие в их материальном положении и родители ставят непреодолимые препятствия, то это может быть
очень трагично, но это
не есть выявление внутреннего трагизма человеческой жизни в чистом виде.
Неточные совпадения
Вы согласитесь, мой читатель, // Что
очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; //
Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем
не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И что ж? оно приятно, звучно; // Но с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу
очень мало // У нас и в наших именах // (
Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье
не пристало, // И нам досталось от него // Жеманство, — больше ничего.
— Я тут еще беды
не вижу. // «Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! // Да полно, милый, ради Бога. // Ну что ж? ты едешь:
очень жаль. // Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.
— Точно-с, Павел Иванович, — сказал Селифан, оборотясь с козел, веселый, —
очень почтенный барин. Угостительный помещик! По рюмке шампанского выслал. Точно-с, и приказал от стола отпустить блюда — оченно хорошего блюда, деликатного скусу. Такого почтительного господина еще и
не было.
Здесь Манилов, сделавши некоторое движение головою, посмотрел
очень значительно в лицо Чичикова, показав во всех чертах лица своего и в сжатых губах такое глубокое выражение, какого, может быть, и
не видано было на человеческом лице, разве только у какого-нибудь слишком умного министра, да и то в минуту самого головоломного дела.