Неточные совпадения
За смирение свое получает русский народ в награду
этот уют и тепло коллективной жизни.
Война мира славянского и мира германского не есть только столкновение вооруженных сил на полях битвы; она глубже,
это — духовная война, борьба
за господство разного духа в мире, столкновение и переплетение восточного и западного христианского мира.
Русское отщепенство и скитальчество связано с
этим отрыванием от родовой натуралистической зависимости, принятой
за высшее состояние.
Душа России — не буржуазная душа, — душа, не склоняющаяся перед золотым тельцом, и уже
за одно
это можно любить ее бесконечно.
Многими
это изменение сознания переживается трагически и сопровождается чувством выброшенности
за борт истории.
И даже в
эту страшную войну, когда русское государство в опасности, нелегко русского человека довести до сознания
этой опасности, пробудить в нем чувство ответственности
за судьбу родины, вызвать напряжение энергии.
Но
это трансцендентное начало святости, становящееся посредником между Богом и человеком, должно что-то делать для русского человека, ему помогать и его спасать,
за него совершать нравственную и духовную работу.
Человек, вооруженный лишь
этими устаревшими идейными орудиями, должен был себя почувствовать раздавленным и выброшенным
за борт истории.
Любовь наша к России, как и всякая любовь, — произвольна, она не есть любовь
за качества и достоинства, но любовь
эта должна быть источником творческого созидания качеств и достоинств России.
Но возможно допустить подмены мессианизма национализмом, выдавания явления
этого мира
за явление мира иного.
И
это явление — русское, характерно национальное,
за ним стоит облик всечеловека, который решительно нужно отличать от облика космополита.
Об
этом за несколько лет до войны с большим подъемом говорил Крэмб в лекциях «Германия и Англия», хотя трудно согласиться с его идеализацией германского империализма.
И есть большие основания предполагать, что
это трансцендентальное сознание есть немецкое сознание, что
за ним стоит чисто немецкая воля.
Это — борьба
за достойное бытие и исторические задачи,
за историческое творчество.
Эта борьба
за национальное бытие — не утилитарная борьба, она всегда есть борьба
за ценность,
за творческую силу, а не
за элементарный факт жизни, не
за простые интересы.
Например, борьба
за проливы не есть борьба
за отвлеченную справедливость,
это — борьба
за историческое бытие,
за повышение исторической ценности.
Образование великой Турции в Европе, ее власть над христианскими народами —
это была кара, ниспосланная
за грехи Византии и христианских народов Европы.
Я слышу, как говорят:
это очень «радикальный» человек, подавайте
за него голос.
А
этот «радикальный» человек — адвокат, зарабатывающий 20 000 руб. в год, ни во что не верящий и ничему не придающий цены,
за радикальной фразеологией скрывающий полнейшее общественное равнодушие и безответственность.
На
этом пути отрицается огромное значение духовного подбора личностей, личных качеств и призваний, личной годности, не возлагается на личность вся огромная ответственность
за судьбу общественности.
И
эта материальная линия в прошлом упирается в самую грубую борьбу
за существование, в самую тяжкую материальную зависимость, царящую в природе.
В природной органической жизни дух и плоть еще не дифференцированы, но означает
это не высшее состояние духа, а элементарное его состояние, всегда связанное с тяжелой борьбой
за существование и злым принуждением.
Это идет
за пределы сакрализации власти.
Революция борется против власти, ставшей злой, и она борется
за власть, и в ней побеждают силы, которые наиболее способны организовывать власть, вытесняя и часто истребляя менее на
это способных.
Эти основоположные в жизни общества ценности располагают географически: Советская Россия
за социальную справедливость, Америка
за свободу.
Им кажется и им
это внушают, что они борются
за экономические блага, которые признают первоосновой жизни, но тем самым они должны бороться
за свободу.
Это всегда лишь процесс объективации и социализации, который принимает
за первореальности реальности производственные и вторичные.
Совершенно ошибочно истолковывать марксизм в духе объективизма, как
это часто любят делать марксисты, желая
этим сказать, что история
за них.
Над
этим билась философская мысль тысячелетия, и ее величайшие представители подавали свой голос не
за материализм, который заменялся лишь очень второстепенными, посредственными философами.
Под
это моральное осуждение подходит в сущности весь мир,
за исключением верных марксистско-коммунистическим верованиям.
Вслед
за героем Достоевского скажут, и
это говорят: «Мы всякого гения задавим в младенчестве».
Мститель
за зло прошлого не есть новый человек,
это еще старый человек.
Я не предполагаю следовать в
этом за ним.
На тревожный же и робкий вопрос Пульхерии Александровны, насчет «будто бы некоторых подозрений в помешательстве», он отвечал с спокойною и откровенною усмешкой, что слова его слишком преувеличены; что, конечно, в больном заметна какая-то неподвижная мысль, что-то обличающее мономанию, — так как он, Зосимов, особенно следит теперь
за этим чрезвычайно интересным отделом медицины, — но ведь надо же вспомнить, что почти вплоть до сегодня больной был в бреду, и… и, конечно, приезд родных его укрепит, рассеет и подействует спасительно, — «если только можно будет избегнуть новых особенных потрясений», прибавил он значительно.
Неточные совпадения
Он знак подаст — и все хлопочут; // Он пьет — все пьют и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; // Так, он хозяин,
это ясно: // И Тане уж не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям идет.
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте,
за мною. // Вот
это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, // А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
Но я плоды моих мечтаний // И гармонических затей // Читаю только старой няне, // Подруге юности моей, // Да после скучного обеда // Ко мне забредшего соседа, // Поймав нежданно
за полу, // Душу трагедией в углу, // Или (но
это кроме шуток), // Тоской и рифмами томим, // Бродя над озером моим, // Пугаю стадо диких уток: // Вняв пенью сладкозвучных строф, // Они слетают с берегов.
— Покупайте, Павел Иванович, — сказал он. —
За именье можно всегда дать
эту <цену>. Если вы не дадите
за него тридцать тысяч, мы с братом складываемся и покупаем.
— Управитель так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с
этим словом, перемена лиц и физиогномии… «
За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.