Во всех попытках, как церковных, так и внецерковных, по-евангельски, новозаветно оправдать, осмыслить все в жизни, обосновать все
ценности жизни чувствуется какая-то натяжка, какое-то насилие над Евангелием, какое-то произвольное внесение в Евангелие ценностей иного мира [Необходимость освободить абсолютность евангельского духа от относительных ценностей мира в последнее время прекрасно сознают М. М. Тареев в своих «Основах христианства» и кн. Е. Трубецкой в интересном труде «Миросозерцание Вл. С. Соловьева».
Неточные совпадения
С этой точки зрения, творить можно только культуру, т. е.
ценности логические, этические и эстетические, но нельзя творить нового бытия, иной
жизни.
В объективированной культуре со всеми ее
ценностями нельзя уже найти той
жизни, которая была в субъективном духе.
Творческий акт будет созидать новое бытие, а не
ценности дифференцированной культуры, в творческом акте не будет умирать
жизнь.
Творчество тварных существ может быть направлено лишь к приросту творческой энергии бытия, к росту существ и их гармонии в мире, к созданию ими небывалых
ценностей, небывалого восхождения в истине, добре и красоте, т. е. к созданию космоса и космической
жизни, к плероме, к сверхмирной полноте.
Вся
ценность покаяния — в рождении к новой
жизни.
Когда наступает мертвое отчаяние прийти к новой
жизни через покаяние, когда тьма внутри достигла последнего сгущения и сосредоточения, тогда покаяние теряет свою
ценность и само должно быть преодолено.
Гёте не знал еще того катастрофического чувства
жизни, которое не допускает задержки на серединных
ценностях, не допускает приспособления к длительным перспективам жизнеустроения.
В чем вечная
ценность христианской морали, в чем
ценность для грядущей этики
жизни, этики творческой?
Христианская мораль есть мораль
ценностей, творческого повышения
жизни, а не мораль благополучия людей, не альтруистически-распределительная мораль.
Социализм не сомневается в
ценности мирского богатства и хорошей, довольной
жизни в этом мире.
Между тем как всякое государство, всякое право, всякое хозяйство есть благоустроение мира сего и предполагает признание буржуазных
ценностей в
жизни.
Этот подлинный, метафизический иерархизм и аристократизм всегда был источником всякого величия в мире, всякого повышения качеств и
ценностей человеческой
жизни, всякого движения в мире.
Для чисто моралистической точки зрения, переносящей на историческую действительность моральные категории личной жизни, не существует исторических задач и
ценностей жизни исторической, как самостоятельной сферы.
Нельзя думать о спасении своей души, это есть ложное духовное состояние, небесный утилитаризм, думать можно только об осуществлении высших
ценностей жизни, о Царстве Божьем для всех существ, не только для людей, но и для всего мира, т. е. думать о Боге, а не о себе.
Обыкновенно думают, что жизнь старых стариков не важна, что они только доживают век. Это неправда: в глубокой старости идет самая драгоценная, нужная жизнь и для себя и для других.
Ценность жизни обратно пропорциональна квадратам расстояния от смерти. Хорошо бы было, если бы это понимали и сами старики и окружающие их. Особенно же ценна последняя минута умирания.
Вопросы о
ценности жизни, о смысле ее перед лицом неизбежной смерти, — вопросы, занимавшие в его произведениях и раньше центральное место, — теперь встают перед ним с настойчивостью небывалою.
Неточные совпадения
— «Русская интеллигенция не любит богатства». Ух ты! Слыхал? А может, не любит, как лиса виноград? «Она не ценит, прежде всего, богатства духовного, культуры, той идеальной силы и творческой деятельности человеческого духа, которая влечет его к овладению миром и очеловечению человека, к обогащению своей
жизни ценностями науки, искусства, религии…» Ага, религия? — «и морали». — Ну, конечно, и морали. Для укрощения строптивых. Ах, черти…
Борьба за элементарные блага, за самую возможность
жизни, вытесняет вопрос о
ценностях.
Историческая
жизнь есть самостоятельная реальность, и в ней есть самостоятельные
ценности.
Еще более приходится признать, что в духовной
жизни германского народа, в германской мистике, философии, музыке, поэзии были великие и мировые
ценности, а не один лишь культ силы, не один призрачный феноменализм и пр.
Тот взгляд на
жизнь, который я называю историческим лишь в противоположность частному и который, в сущности, религиозный, —
ценности ставит выше блага, он принимает жертвы и страдания во имя высшей
жизни, во имя мировых целей, во имя человеческого восхождения.