Неточные совпадения
У Достоевского есть потрясающие слова о
том, что если бы на одной стороне была истина, а на
другой Христос,
то лучше отказаться от истины
и пойти за Христом, т. е. пожертвовать мертвой истиной пассивного интеллекта во имя живой истины целостного духа.
Для Гегеля «различные категории не суть собрания отдельных изолированных идей, которые мы находим в наших умах
и которые мы прилагаем к вещам одну за
другой, подобно
тому как мы стали бы перебирать связку ключей, пробуя их один за
другим на многих замках; он пытается доказать, что категории не суть внешние орудия, которыми пользуется разум, но элементы целого или стадии сложного процесса, который в своем единстве есть самый разум» (там же, с. 182).
Человек сознает себя принадлежащим к двум мирам, природа его двоится,
и в сознании его побеждает
то одна природа,
то другая.
Pensées sur la religion. С. 74.] [«Ни одна
другая религия, кроме христианства, не осознала, что человек есть творение высочайшее
и, в
то же время, наиболее ничтожное» (фр.).].
И да родится когда-либо человек от
другого в
том порядке, в котором Адам через девственность свою стал человеком
и образом Божьим: ибо
то, что от вечности, само рождает в порядке вечности; существо его должно всецело выходить из вечного, иначе ничто не сохранится в вечности» [См. там же, т. IV. «Die triplici vita hominis», с. 261.].
Дарвин показал, что человек не есть абсолютный центр этой скромной планеты земли: он — одна из форм органической жизни на земле,
той же природы, что
и другие формы, один из моментов эволюции.
Если искупление обращено к одному аспекту Христа, к Сыну Божьему, страдающему
и жертвенному,
то творчество должно быть обращено к
другому аспекту Христа, к Сыну Божьему, прославленному
и могучему.
Не сокрыт ли
другой аспект Христа от
того, кто все еще в искуплении
и кто не совершил подвига раскрытия своей творческой природы?
Мистика стоит по
ту сторону самой противоположности трансцендентного
и имманентного, для нее Бог
и трансцендентен
и имманентен,
и не
то и не
другое.
Одиночество не есть отчужденность от космоса — оно может быть лишь симптомом
того, что личность переросла данные состояния
других и ее универсальное содержание не признается еще
другими.
Мне больше может открыться не потому, что я лучше, религиозно совершеннее, безгрешнее, чем
тот, кто жил 1000 лет
тому назад, а потому, что я живу в
другие времена
и сроки, потому что христианство ныне универсально более созрело.
[ «Талант
и гениальность, — говорит Гелло, — которые отличаются
друг от
друга со всех точек зрения, особенно существенно различны в
том, что талант — это специализация, гениальность же — всеохватывающее совершенство».
«Адам был мужчиною, равно как
и женщиной, но
и не
тем,
и не
другим, а девою, исполненною целомудрия, чистоты
и непорочности, как образ Божий; он имел в себе
и тинктуру огня
и тинктуру света, в слиянии которых покоилась любовь к себе как некий девственный центр, как прекрасный райский розарий, сад услад, в котором он сам себя любил; чему
и мы уподобимся по воскресении мертвых, ибо, по слову Христа, там не женятся
и не выходят замуж, а живут подобно ангелам Божиим» [T. V. «Mysterium magnum», с. 94.].
«Так, тайна
и таинство истинной любви в
том, чтобы взаимно помогать
друг другу восстановить каждому в себе андрогина как целостного
и чистого человека, который не есть ни мужчина, ни женщина, т. е. не нечто половинчатое» [Там же, с. 392.]. «Андрогин обусловлен присутствием небесной Девы в человеке, а ее присутствие обусловлено пребыванием в нем Бога.
Началом рождения людей служит ввержение семени в недра женской утробы, чтобы кость от костей
и плоть от плоти, быв восприняты невидимою силою, снова были образованы в
другого человека
тем же художником…
Соединение полов — четырехчленно, а не двухчленно, оно всегда есть сложное соединение мужского начала одного с женским началом
другого и женского начала этого с мужским началом
того.
Трудность проблемы символизма в
том, что, с одной стороны, всякое искусство символично, с
другой стороны, есть новое символическое искусство, которое знаменует нарождение новой души
и небывшей еще формы творчества.
Но если, с одной стороны, эстетизм подходит к религиозным безднам,
то, с
другой — он вырождается в буржуазный модернизм, в эстетическое гурманство, в Реми-де-гурмонство [Обычные эстетики
и философии искусства должны быть отнесены к раздражающему своей ненужностью типу литературы.
Мораль христианская тоже лежит по
ту сторону противоположения альтруизма
и эгоизма, ибо даже отношения людей она выводит из отношения человека к Богу: не во имя свое
и не во имя
другого, а во имя Бога
и божественной ценности.
Альтруизм только переносит буржуазные ценности с «я», на «ты», он всегда хочет для
других буржуазного благополучия, а
тем украдкой хочет
и для «я» воспользоваться буржуазным благополучием.
Если для «
другого» признается ценным богатство
и благополучие,
то богатство
и благополучие признается ценным
и для «себя».
Марксизм говорит о
том, как соединиться из жизненной необходимости в общество
тем атомам, которые чужды
друг другу и ненавидят
друг друга.
— Потому что каждое из этого (или
и то,
и другое) необходимо относится к сущему, причем покоящееся таково благодаря покою,
и покою оно не тождественно; поэтому покой ему свойственен, так что оно уже не является простым.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же
друг мосье Финмуш, //
И тот же шпиц,
и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух //
И так же ест
и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. //
Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»