Неточные совпадения
Истинный путь
не есть движение вправо или влево по плоскости «мира», но движение вверх или вглубь по линии внемирной, движение
в духе, а
не в «мире».
Ибо изначальный грех и есть рабство, несвобода
духа, подчинение диавольской необходимости, бессилие определить себя свободным творцом, утеря себя через утверждение себя
в необходимости «мира», а
не в свободе Бога.
Философия хранит познание истины как мужскую солнечную активность
в отношении к познаваемому [Р. Штейнер
в одной из первых своих работ, «Истина и наука», написанной без всякой теософической терминологии, удачно выражает творческую природу познания истины: «Истина
не представляет, как это обыкновенно принимают, идеального отражения чего-то реального, но есть свободное порождение человеческого
духа, порождение, которого вообще
не существовало бы нигде, если бы мы его сами
не производили.
Человек по отношению к мировому процессу является
не праздным зрителем, повторяющим
в пределах своего
духа образно то, что совершается
в космосе без его содействия; он является деятельным сотворцом мирового процесса; и познание является самым совершенным членом
в организме вселенной» (с. 9–10).
В философии совершается самоосвобождение творческого акта человеческого
духа в его познавательной реакции на мир,
в познавательном противлении миру данному и необходимому, а
не в приспособлении к нему.
Творчество
не должно быть понижено
в качестве для большей общеобязательности, т. е. большей приспособленности к низшим формам общения, — это грех против
Духа Святого.
[ «Форма формы формы может быть также названа формой формы, но уже «ценности» (нем.).] Geltung
в том случае лишь было бы последним, пресекающим дурной ряд ad infitum, если бы то была
не логическая категория, а творческий акт целостного
духа.
«По собственным моим силам я столь же слеп, как и всякий другой человек, и столь же немощен, но
в духе Божьем видит врожденный
дух мой сквозь все, однако же
не постоянно, а тогда лишь, когда
дух Любви Божьей прорывается через мой
дух, и тогда становится животная природа и Божество единым Существом, единым разумением и светом единым.
«До своей Евы Адам был сам непорочной Девой,
не мужчиной и
не женщиной; он имел
в себе обе тинктуры — ту, что
в огне, и ту, что
в духе кротости, — и, если б только он устоял
в испытании, он мог бы сам рождать
в небесном порядке без разрыва.
Но та материальность, которую отлично исследует наука, есть
не только воплощение живого
духа, она есть также отяжеление, сковывание и порабощение
духа, на ней лежит роковая печать падения, погружения
в низшие сферы.
Творчество
не в Отце и
не в Сыне, а
в Духе и потому выходит из границ Ветхого и Нового Завета.
Дух не может иметь своего писания и
не знает наставлений, Он раскрывается
в свободе.
Третье творческое откровение
в Духе не будет иметь Священного Писания,
не будет голосом свыше: оно совершается
в человеке и человечестве, это откровение антропологическое, раскрытие христологии человека.
Вечный
дух человека творит себе все новую и новую плоть, пока
не облечется
в плоть нетленную.].
Не понимают тайны свободы и те, которые видят
в ней лишь особую форму духовной детерминированности, детерминированности
не внешней, а внутренней, т. е. считают свободным все, что порождается причинами, лежащими внутри человеческого
духа.
«Если преуспел он
в посте, во бдении,
в псалмопении, во всяком подвиге и во всякой добродетели, но на жертвеннике сердца его
не совершено еще благодатию таинственной действие
Духа, при полном ощущении и духовном упокоении: то все таковое чинопоследование подвижничества несовершенно и почти бесполезно; потому что человек
не имеет духовного радования, таинственно производимого
в сердце» (с. 438).] и мистики говорят, что покаяние должно быть плодоносно, что покаяние
не должно доводить до духовного отчаяния, ибо отчаяние — самый большой грех.
«Природа
духа изначально андрогинна, т. е. всякий
дух в себе самом, а
не вне себя имеет свою природу (землю, телесность)» [Там же, с. 305.].
Людей связывает
не рождение от девы, от вечной женственности
в Духе, а рождение
в сексуальном акте.
В мировом новозаветном периоде загоралось сознание новой связи по
Духу, связи
в свободе, а
не в необходимости.
Они
не мирятся с героическими и титаническими усилиями преодолеть ветхий пол во имя раскрытия нового пола и нового полового соединения
не в стихии рода, а
в Духе.
Условный морализм и социальный традиционализм с их буржуазным
духом не в силах разгадать жуткой тайны разврата, тайны небытия.
Она зовет к иному,
не «от мира сего» соединению всех
в христианском всечеловечестве, к соединению всех
в свободном
Духе, а
не в необходимой природе.
Культурные историки все более начинают раскрывать христианские начала
в Возрождении [Даже чуждый христианскому
духу Вальтер Патер
в своей известной книге о Ренессансе предлагает искать корней Возрождения
не только
в античности, но и
в христианском Средневековье.
Нельзя
не приветствовать его борьбы против модернизма, враждующего с
духом вечности
в искусстве.
Наша жизнь
не пластична, безобразна, наш
дух не воплощается
в образы красоты.
Пророческое будущее
не принадлежит ни германскому
духу музыки, ни латинскому
духу пластики, а лишь синтетическому теургическому искусству,
не вагнеровскому, которое все еще остается
в культуре, а иному, переходящему за пределы культуры к новому бытию.
Ее утилитарно-домостроительный
дух не допускает жертвы безопасностью и устроенностью
в мире.
Через искупление мир придет к новой, творческой морали молодости,
не к молодости языческой, а к молодости
в Духе Христовом.
Это — жизнь
в Духе, а
не в мире, жизнь, духовно свободная от реакций на мир и мирское [Это и есть медитация, духовная сосредоточенность, освобождающая человека от внешнего и призрачного «мира».].
Новозаветное христианство оправдывает государство, право, хозяйство
не как откровение нового общения
в Духе, а как послушание последствиям греха, т. е. оправдывает ветхую общественность ветхозаветно, тем, что закон нужен еще и все еще должен изобличать грех.
Общение
в Духе Христовом
не знает хозяйственно-государственных забот и попечений.
Таким откровением жизни
в Духе Христовом,
не знающем тяготы и бремени общественности этого мира, была жизнь св. Франциска Ассизского — величайший факт христианской истории после жизни Самого Иисуса Христа [Особенно рекомендую книгу Иергенсена о св. Франциске, передающую поэзию умбрийской религиозности.
В этих революциях нет подлинной революции
духа — они
не творческие, реакционные, обращенные назад, а
не вперед.
Люди творческого
духа совсем
не революционеры
в социально-механическом смысле этого слова.
Государственность и анархизм одинаково чужды
духу творческому,
в них
не созидается новое общение.
В творчестве, а
не в послушании откроется и тайна общественности, тайна нового общения
в любви, общения
в Духе,
не только людского, но и космического.
До конечной победы над злом, до преображения этого мира
в новую землю и новое небо
дух воинственный
не может и
не должен быть истреблен
в сердце человеческом.
Новая общественность сотворится
не из элементов «мира», она сотворится
в «мирском» смысле из ничего, из других истоков, лежащих вне мировой общественной эволюции, из
Духа, а
не из мира.
Бытовая, историческая вера есть вера внешнего человека,
не углубившего
дух до мистических истоков, это мистика, выявленная
в приспособлении к физическому плану жизни.
Святые при этом возвращении всего
в Бога как бы выступят своим
духом из пределов своей природы и пределов всего сотворенного, объединившись с Богом и
в Боге, так что
в них как бы
не останется уже
не только ничего животного и ничего телесного, но и ничего человеческого, ничего природного;
в этом будет замечаться их «обожествление».
Магия тем и отличается от науки и техники, что для нее природа всегда одухотворена и что она вступает
в общение
не с механическими силами, а с природными
духами, будь то демоны или
духи светлые.
Корыстная темная магия хотя и признавала
духов природы, но была отчуждена от жизни природы, хотела внешней над ней власти и
не сильна была творить
в природе.
Не связанная путами, варварская германская мысль создает глубокие формы религиозного и философского критицизма,
в которых объективный мир воссозидается из погружения
в субъект,
в глубины
духа.
Германский
дух пытается из собственных глубин воссоздать бытие,
в исходе
не принятое как реальность.
Германский
дух создает что-то великое, но
не культурное
в строгом смысле слова.
Германский
дух лишь критически мыслит о культуре, рефлектирует над культурой, остро ставит
в сознании проблему культуры, но культуры
не имеет.
Ницше
не от германского
духа,
в нем много славянского, и воспитан он на французской культуре.
Христианское возрождение нового,
в Духе созревшего человечества, выходящего из эпохи детского страха и опеки, может стоять лишь под знаком
не церкви Петровой, а Иоанновой церкви и Иоаннова мистического предания.
Христианское человечество
в истории своей
не осуществляло любви, благодатной жизни
в Духе, оно жило под законом природного мира, и великие подвижники его учили ожесточить сердце свое, чтобы победить греховные страсти [Св. Исаак Сирианин говорит: «Кто всех равно любит по состраданию и безразлично, тот достиг совершенства» («Св.
Неточные совпадения
Янтарь на трубках Цареграда, // Фарфор и бронза на столе, // И, чувств изнеженных отрада, //
Духи в граненом хрустале; // Гребенки, пилочки стальные, // Прямые ножницы, кривые, // И щетки тридцати родов // И для ногтей, и для зубов. // Руссо (замечу мимоходом) //
Не мог понять, как важный Грим // Смел чистить ногти перед ним, // Красноречивым сумасбродом. // Защитник вольности и прав //
В сем случае совсем неправ.
«
Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила
в памяти
не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых
духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Он был
не глуп; и мой Евгений, //
Не уважая сердца
в нем, // Любил и
дух его суждений, // И здравый толк о том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и так нимало // Поутру
не был удивлен, // Когда его увидел он. // Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел // И про себя ее прочел.
Встает заря во мгле холодной; // На нивах шум работ умолк; // С своей волчихою голодной // Выходит на дорогу волк; // Его почуя, конь дорожный // Храпит — и путник осторожный // Несется
в гору во весь
дух; // На утренней заре пастух //
Не гонит уж коров из хлева, // И
в час полуденный
в кружок // Их
не зовет его рожок; //
В избушке распевая, дева // Прядет, и, зимних друг ночей, // Трещит лучинка перед ней.
Разбудивши
в нем нервы и
дух раздражительности, они заставили замечать все те мелочи, на которые он прежде и
не думал обращать внимание.