Неточные совпадения
Наука есть специфическая реакция человеческого духа на
мир, и из анализа природы науки и научного отношения к
миру должно
стать ясно, что навязывание научности другим отношениям человека к
миру есть рабская зависимость духа.
Для Федорова философия должна перестать быть пассивным созерцанием, она должна
стать активным действием в
мире.
«Человек, который должен был
стать Богом в малом (микротеосом),
стал миром в малом (микрокосмом), не утратив, однако, предназначения и долга
стать микротеосом» [См. там же, с. 200.].
Человек
становится частью природного
мира, одним из явлений природы, подчиненным природной необходимости.
Человеком, а не ангелом
стал Сын Божий, и человек призван к царственной и творческой роли в
мире, к продолжению творения.
И
мир звериный должен
стать оправой славы человека, как
мир ангельский — оправа Божьей славы.
Динамическим, творческим центром вселенной сотворен человек, но в исполнении своей свободы он последовал за падшим Ангелом, пожелавшим
стать центром
мира, и потерял свое царственное место, обессилил свое творчество и впал в состояние звериное.
Земля с живущим на ней человеком
стала вращаться вокруг солнца, в то время как весь
мир должен был бы вращаться вокруг человека и его земли и через человека получать свет, через живущий внутри его Логос.
Через Ницше зачинается новое антропологическое откровение в
мире, которое в своем последнем осознании, в своем Логосе должно
стать христологией человека [Приведу цитаты из Заратустры, которые подтвердят мой взгляд на Ницше. «Der Mensch, — говорит Заратустра, — ist etwas, das überwunden werden soll. Was habt ihr gethan, ihn zu überwinden?
Сотворить
мир Божество бессильно, но оно может
стать миром.
Религиозным преступлением перед Богом и
миром было бы, если бы Пушкин, в бессильных потугах
стать святым, перестал творить, не писал бы стихов.
Дифференцированный, распавшийся пол
становится источником раздора в
мире и мучительно безысходной жажды соединения.
В нем обоготворяется та точка пола, в которой только и
стало возможным в падшем
мире наибольшее касание и соединение мужского и женского.
Творческий акт задерживается в
мире искуплением и потому
становится трагическим.
Этот
мир вызывал в них брезгливое отвращение [Андре Жид в
статье о Вилье де Лиль-Адане не без недоброжелательства говорит о якобы религиозном нежелании знать жизнь у Вилье де Лиль-Адана и других «католических писателей»: «Baudelaire, Barbey d’Aurevilly, Helo, Bloy, Huysmans, c’est là leur trait commun: méconnaissance de la vie, et même haine de la vie — mépris, honte, peur, dédain, il y a toutes les nuances, — une sorte de religieuse rancune contre la vie. L’ironie de Villiers s’y ramène» («Prétextes», с. 186).
Эстетизм стремился
стать новой религией, выходом из этого уродливого
мира в
мир красоты.
И само христианство
становится все более и более буржуазным, из него исчезает подлинная святость, непримиримость к «
миру», красота устремленности к
миру иному.
Мистика должна
стать преображенной жизнью
мира.
Карточки Машиной мне не пришлось получить. Но у меня были ее волосы: через Юлю мы обменялись с нею волосами. И до сих пор не могу определить, что в этой моей любви было начитанного и что подлинного. Но знаю, когда я в честь Маши прыгал с беседки, в душе был сверкающий восторг, смеявшийся над опасностью; и когда я открывал аптечную коробочку с картинкой и смотрел на хранившуюся в ней прядь каштановых волос, —
мир становился для меня значительнее и поэтичнее.
Неточные совпадения
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух
становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над
миром: чувство детское, не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно
становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
От природы была она характера смешливого, веселого и миролюбивого, но от беспрерывных несчастий и неудач она до того яростно
стала желать и требовать, чтобы все жили в
мире и радости и не смели жить иначе, что самый легкий диссонанс в жизни, самая малейшая неудача
стали приводить ее тотчас же чуть не в исступление, и она в один миг, после самых ярких надежд и фантазий, начинала клясть судьбу, рвать и метать все, что ни попадало под руку, и колотиться головой об стену.
Раскольников
стал было вставать. Ему сделалось и тяжело, и душно, и как-то неловко, что он пришел сюда. В Свидригайлове он убедился как в самом пустейшем и ничтожнейшем злодее в
мире.
Думаете, купили спокойствие и
мир; думаете, пановать
станете?
Насытил злость Комар; Льва жалует он
миром: // Из Ахиллеса вдруг
становится Омиром, // И сам // Летит трубить свою победу по лесам.