Неточные совпадения
Наступают времена в жизни человечества,
когда оно должно помочь само себе, сознав, что отсутствие трансцендентной помощи не
есть беспомощность, ибо бесконечную имманентную помощь найдет человек в себе самом, если дерзнет раскрыть в себе творческим актом все силы Бога и мира, мира подлинного в свободе от «мира» призрачного.
Философия — первороднее, исконнее науки, она ближе к Софии; она
была уже,
когда науки еще не
было, она из себя выделила науку.
Когда я говорю, что философия
есть искусство, я не хочу сказать, что она
есть «поэзия понятий», как у Ланге, ни для кого не обязательная, индивидуально произвольная.
Великий мистик православного Востока св. Симеон Новый Богослов красиво говорит: «Все твари,
когда увидели, что Адам изгнан из рая, не хотели более повиноваться ему, ни луна, ни прочие звезды не хотели показываться ему; источники не хотели источать воду, и реки продолжать течение свое; воздух думал не дуть более, чтобы не давать дышать Адаму, согрешившему; звери и все животные земные,
когда увидели, что он обнажился от первой славы, стали презирать его, и все тотчас готовы
были напасть на него; небо устремлялось
было пасть на него, и земля не хотела носить его более.
Мир еще не
был сотворен Творцом,
когда образ человека
был уже в Сыне Божьем, предвечно рождающемся от отца.
И видно
будет, что творчество «культуры»
было подменой творчества «бытия» в эпоху закона и искупления,
когда творческие силы человека
были еще подавлены.
Гносеология критическая, как и рационалистическая и эмпирическая,
есть лишь гносеология, соответствующая одному из состояний человека, одной из мировых эпох [Тысячу раз прав оккультизм,
когда допускает развитие высших духовных органов ведения, соответствующих высшему развитию духовности.
[ «Свобода вкоренена во Тьме, и в своем темном желании, как и в светлом желании, она связана с вечной волей Тьмы; и Тьма связана со Светом свободы и не может ничего достичь,
когда обращается к желанию самому по себе и действует как Тьма в самой себе; из этих двух, как и из темного ощущения, а также и из Света, т. е. свободного желания, исходящего из ощущения, возникнет в ощущении молния как первоогонь: тогда Свобода раскроется в ощущении, но ощущение постигает ее через страх, поскольку видна она лишь как молния; и так как Свобода непостижима и словно бы Ничто, и к тому же
есть вне и до всякого ощущения, и не имеет основы, то не может ее ощущение ни постичь, ни удержать и лишь покоряется оно Свободе, и Свобода соединяет свою темную самость и Сущность и правит с воспринятым беспокойством во Тьме, во Тьме непостижимой» (нем.).]].
Творческий опыт — духовен в религиозном смысле этого слова [
Когда читаешь «Путь к посвящению» или «Путь к самопознанию человека» Р. Штейнера, где говорится об оккультном пути к высшей духовной жизни, то можно подумать, что до раскрытия оккультного пути в мире не
было духовной жизни, мир
был погружен исключительно в физический план.
Когда наступает мертвое отчаяние прийти к новой жизни через покаяние,
когда тьма внутри достигла последнего сгущения и сосредоточения, тогда покаяние теряет свою ценность и само должно
быть преодолено.
Когда тинктура огня очистится совершенно — в нее
будет возвращена София, Адам вновь обоймет свою всечестную невесту, которая
была отнята у него во время его первого сна, и не станет более ни мужчина, ни женщина, но лишь одна ветвь на Христовом жемчужном дереве, что стоит в Божьем раю» [Там же, с. 150–151.].
На это,
быть может, указывает и сонное исступление, наведенное на первозданного, предызображая услаждение мужа при сообщении,
когда он в жажде деторождения приходит в исступление, расслабляясь снотворными удовольствиями деторождения, чтобы нечто, отторгшееся от костей и плоти его, снова образовалось, как я сказала, в другого человека.
Когда Боттичелли
был великим художником языческого Возрождения и писал своих Венер для Лоренцо Великолепного, он не
был выразителем классической языческой стихии.
Когда выйдут оба — то, что останется,
будет нечто единое и простое» [Там же, с. 26.].
Она хочет
быть «ничем» [Там же, с. 55.]. «
Когда Бог создал небо и землю и все творения, это так мало касалось Его отрешенности, как если бы Он никогда ничего не создавал…
Я скажу более того:
когда Сын в Божестве захотел стать человеком, и стал, и терпел мучение, это так же мало коснулось неподвижной отрешенности Бога, как если бы Он никогда и не
был человеком» [Там же, с. 58.].
Но
когда Пан вернется, отношение к природе переродится — оно не
будет уже научно-техническим в том смысле, который принят
был в XIX веке, работавшем над мертвым механизмом природы.
К. Леонтьев
был гениально прав,
когда видел в православном христианстве не столько религию любви, сколько религию страха.
Апокалиптическое самочувствие тогда лишь приведет к новой религиозной жизни,
когда оно станет активно-творческим, не
будет пассивным выжиданием.
— Хорошо, — сказал Тарас и потом, подумав, обратился к козакам и проговорил так: — Жида будет всегда время повесить,
когда будет нужно, а на сегодня отдайте его мне. — Сказавши это, Тарас повел его к своему обозу, возле которого стояли козаки его. — Ну, полезай под телегу, лежи там и не пошевелись; а вы, братцы, не выпускайте жида.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, //
Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, //
Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
И скоро звонкий голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, //
Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива
была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. //
Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Но вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я
был доволен, //
Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде
был педант // И то, что мы назвали франт. // Он три часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, //
Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.