Неточные совпадения
Философия хранит познание истины
как мужскую солнечную активность в отношении к познаваемому [Р. Штейнер в
одной из первых своих работ, «Истина и наука», написанной без всякой теософической терминологии, удачно выражает творческую природу познания истины: «Истина не представляет,
как это обыкновенно принимают, идеального отражения чего-то реального, но есть свободное порождение человеческого духа, порождение, которого вообще не существовало бы нигде, если бы мы его сами не производили.
Но он половинчат,
как и все современные философы [У Бергсона есть
одна коренная неясность в его творческом устремлении.
Для Гегеля «различные категории не суть собрания отдельных изолированных идей, которые мы находим в наших умах и которые мы прилагаем к вещам
одну за другой, подобно тому
как мы стали бы перебирать связку ключей, пробуя их
один за другим на многих замках; он пытается доказать, что категории не суть внешние орудия, которыми пользуется разум, но элементы целого или стадии сложного процесса, который в своем единстве есть самый разум» (там же, с. 182).
Это исключительное самосознание человека не может быть
одной из истин философского познания мира, оно
как абсолютное a priori предшествует всякому философскому познанию мира, которое только через это самосознание и делается возможным.
Хорошо говорит Лотце: «Из всех заблуждений человеческого духа самым чудным казалось мне всегда то,
как дошел он до сомнения в своем собственном существе, которое он
один непосредственно переживает, или
как попал он на мысль возвратить себе это существо в виде подарка со стороны той внешней природы, которую мы знаем только из вторых рук, именно посредством нами же отринутого духа» [См. Лотце. Микрокосм.
Человек —
одно из явлений этого мира,
одна из вещей в природном круговороте вещей; и человек выходит из этого мира
как образ и подобие абсолютного бытия и превышает все вещи порядка природы.
Всюду буду цитировать по этому изданию.] [«Взирай, человек,
как в
одном лице твоем смешано земное и небесное, и носишь ты в себе
как земной, так и небесный образ: и затем претерпеваешь ты жестокую муку и несешь на себе уже адов образ, который прорастает в Божественном гневе из муки вечности» (нем.).].
Как исключительно природное существо, человек — не центр вселенной и не царь вселенной, он
один из многих и принужден бороться за свое положение с бесконечно многими существами и силами, тоже претендующими на возвышение.
Человек, искупающий свой грех,
как бы хочет, чтобы его человеческая природа перестала существовать, чтобы существовала
одна лишь божественная природа.
Гносеология критическая,
как и рационалистическая и эмпирическая, есть лишь гносеология, соответствующая
одному из состояний человека,
одной из мировых эпох [Тысячу раз прав оккультизм, когда допускает развитие высших духовных органов ведения, соответствующих высшему развитию духовности.
Гносеология Штейнера,
как и Гёте, имеет точки соприкосновения, с
одной стороны, с Шеллингом, с другой — с Бергсоном и решительно враждебна Канту, а также Платону.
Сексуальная природа человека не может быть поставлена в
одну линию с другими функциями его организма, даже самыми существенными,
как, напр., кровообращением.
«Девство (παρθενια) через перемену
одной буквы получает название почти обожествления (παρθετα), так
как оно
одно уподобляет Богу владеющего им и посвященного в его нетленные тайны» (с. 88).
Это понятие не связано ни с импотенцией или бесполостью, ни с гермафродитизмом
как его противоположностью, т. е. с сосуществованием в
одном теле обоих полов» (нем.).]].
Он напоминал о великой цели искусства, боролся с вырождением, но был выразителем лишь
одного крайнего начала, которое так же не могло господствовать в жизни,
как и языческое Возрождение.
Они слишком живо чувствовали совершенное Им дело спасения людей, и это необъятно-величественное дело
как бы заслонило собою в их религиозном сознании все другие истины веры, так что они знали и хотели знать
одного только Христа, распятого и прославленного и прославляющего других в Своем вечном царстве.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем
как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим
один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, //
Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит
одна. // С
какою гордостью небесной // Земли касается она! //
Как негой грудь ее полна! //
Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет. В
одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу.
Как сурова! // Его не видят, с ним ни слова; // У!
как теперь окружена // Крещенским холодом она! //
Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! // На сем лице лишь гнева след…
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! //
Как томно был он молчалив, //
Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах
как небрежен! //
Одним дыша,
одно любя, //
Как он умел забыть себя! //
Как взор его был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, //
Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот
как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.