Неточные совпадения
Эта антиномия дуализма
и монизма у меня до
конца сознательна,
и я принимаю ее как непреодолимую в сознании
и неизбежную в религиозной жизни.
Религиозный опыт до
конца изживает мир как совершенно внебожественный
и как совершенно божественный, изживает зло как отпадение от божественного смысла
и как имеющее имманентный смысл в процессе мирового развития.
В
конце концов, Росмини не так уж отличается от Гегеля
и от возвращающихся к Гегелю Когена
и Гуссерля.].
Дискурсивное мышление есть царство середины, никогда не начало
и не
конец.
Концы и начала всегда скрыты в интуиции.
Тут нет разрешающего
конца, как не было
и начала, не виден исток.
В
конце концов, дискурсивное мышление — лишь орудие интуиции, которая зачинает
и завершает.
Наука о ценностях есть в
конце концов один из видов метафизики сущего, метафизики смысла мира,
и всего менее научной.
Логическое не может быть последним, оно предпоследнее
и потому не имеющее
конца.
Лучшие люди начинают сознавать, что наступает
конец старой, пассивной философии необходимости, в какой бы форме она ни являлась — в метафизической, критической или позитивистической [Гениальное
и дерзновенное сознание того, что философия должна быть органом творческой активности человека, есть у неведомого русского мыслителя Н. Ф. Федорова.
Критицисты пытались признать творческий характер познания, но, в сущности, они перенесли всю необходимость природы в категории разума
и покорились необходимости с другого
конца.
Доказательства всегда находятся в середине, а не в началах
и не в
концах,
и потому не может быть доказательств истин начальных
и конечных.
И большинство философов в
конце концов практикуют полусознательный, частичный антропологизм, антропологизм немного стыдливый
и прячущийся.
В
конце концов и Штейнер к этому приходит, поскольку в знании видит восхождение бытия, развитие самого человека.
В
конце концов,
и самый крайний сенсуалист должен признать в ощущениях человека его микрокосмическую природу.
Для Фейербаха загадка о человеке оставалась религиозной загадкой [Фейербах никогда не порвал до
конца связи с христианской антропологией,
и весь его атеистический гуманизм пропитан христианством.
Вся потрясающая натурфилософия Бёме, хотя
и не до
конца понятная нам, предполагает, что человек — микрокосм
и что все свершающееся в человеке свершается в космосе.
Всему переходному
и промежуточному наступает
конец.
Это выразилось
и в том, что через них приоткрылась христианскому миру проблема человеческого
конца — проблема антихриста.
Государство, брак, наука
и пр. оправдывают святоотеческое сознание как несение тяготы, как священное послушание греховного человека [Результаты святоотеческого оправдания жизни как послушания всегда
и во всем в совершенстве выражены в
конце XIX века еп.
Ложно
и безбожно то ветхое сознание, по которому человек не смеет дерзать творить до мирового окончания искупления, до
конца этого мира.
До
конца времен не осуществится вполне закон
и не завершится искупление, но религиозная эпоха творчества будет существовать с неисключенным законом
и неотмененным искуплением.
Философия риккертовской школы в
конце концов безвольна, несмотря на ее волюнтаристическую окраску, в ней нет воли к иному состоянию бытия, к иной мощи человека, она послушна данному состоянию как роковому
и непреодолимому.
В церковной метафизике остается совершенно невыясненным как появление человеческой души во времени в акте физического рождения без всякого предсуществования, так
и судьба души от момента физической смерти до
конца мира, до всеобщего воскресения.
В германской мистике не до
конца раскрылась антропогония, в ней раскрывалась лишь теогония
и космогония.
Но официальное учение о творчестве мира в православии
и католичестве — ветхозаветно, в нем не раскрыта до
конца тайна Христа о том, что в Христе продолжается творение человеком.
В сущности, дарвинизм не в силах объяснить начала развития, как не знает его
конца, он описывает лишь середину процесса развития
и внешние его факторы.
Индивидуализм, так обострившийся в
конце XIX века, восстал против власти природного
и социального порядка над человеческой индивидуальностью.
Только аскетически, одним покаянием нельзя победить «мир», нельзя до
конца сжечь грех
и тьму.
Жизнь не может быть до
конца растворена в святости, без остатка возвышенно гармонизирована
и логизирована.
Гениальность действует в
концах и началах
и не знает граней.
Не была до
конца религиозно сознана задача преображения пола, преображения, а не убиения пола
и не послушания ему.
Наступает футуристически-технический
конец религии рода, религии материнства
и материи,
и нет сил охранить
и предотвратить от гибели родовую, материнскую, материальную органическую жизнь.
Но в кватроченто появляются болезненные художники, раздвоенные, с тайным недугом, мешающим им до
конца осуществить свои великие задачи, со странной
и трагической судьбой.
Языческое Возрождение кватроченто к
концу начало вырождаться, задачи его оказались невыполненными,
и явление Савонаролы было внутренно закономерно
и неизбежно.
И он видит в
конце XV века иссякание творчества.].
Упадок
и вырождение, мертвый академизм — неизбежны в
конце языческого Возрождения в христианском мире.
Но В. Иванов не до
конца сознает трагедию всякого творчества
и всякого искусства, ибо слишком верит в религиозность культуры
и творчества.
В новом символизме до
конца доходит
и великое творческое напряжение человеческого духа,
и творческая трагедия,
и болезнь духа.
Начало теургии есть уже
конец литературы,
конец всякого дифференцированного искусства,
конец культуры, но
конец, принимающий мировой смысл культуры
и искусства,
конец сверхкультурный.
В
конце искусства — такое же самоотречение, как
и в
конце науки, государства, семьи, всей культуры.
В
конце концов, свою мораль Толстой черпал из православия, очищая ее от всех приспособлений
и наслоений исторического процесса.
Старец пишет по поводу казни Каракозова: «А что он лишен погребения
и что получил
конец такою позорною смертию
и подобное — все это, при искренном раскаянии, может послужить ему к облегчению тяжкой вины преступления; другим же послужит это к вразумлению, чтобы так не забывались
и так далеко не простирали своей дерзости» («Описание жизни блаженной памяти Оптинского старца иеросхимонаха Амвросия».
Мораль серединная, мораль безопасности, мораль, задерживающая наступление
конца, закрывающая пределы бытия, должна раньше или позже сама прийти к
концу и быть преодолена творческим напряжением человеческого духа.
Мораль гуманизма не есть мораль
конца и вершины, это — мораль середины
и плоскости.
Панический страх гибели унижает человека
и в
конце концов становится безнравственным
и нерелигиозным по своим мотивам.
Нужно быть в Ассизах, в долине Умбрии, чтобы до
конца почувствовать религиозную индивидуальность Франциска
и безмерное его значение.].
Марксистский социализм последовательно
и до
конца раскрывает природу общественности как послушание последствиям греха
и приспособление к необходимости кесарева царства.
Положительный смысл футуристической цивилизации с ее жуткой автоматичностью
и механичностью я вижу лишь в том, что в ней совершается судьба материального мира,
конец рода.
В опыте мистиков преобладает тип пассивности, божественной пассивности, в которой утихает
и замирает человеческая природа, до
конца отрешается от себя во имя жизни в Боге [См. интересную брошюру штейнерианца Бауера «Mystik und Okkultismus», в которой приводится та мысль, что в мистике «я» исчезает в Боге, изобличается неправда «я», а в оккультизме раскрывается «я», его правда.
Неточные совпадения
Свой слог на важный лад настроя, // Бывало, пламенный творец // Являл нам своего героя // Как совершенства образец. // Он одарял предмет любимый, // Всегда неправедно гонимый, // Душой чувствительной, умом //
И привлекательным лицом. // Питая жар чистейшей страсти, // Всегда восторженный герой // Готов был жертвовать собой, //
И при
конце последней части // Всегда наказан был порок, // Добру достойный был венок.
Онегин вновь часы считает, // Вновь не дождется дню
конца. // Но десять бьет; он выезжает, // Он полетел, он у крыльца, // Он с трепетом к княгине входит; // Татьяну он одну находит, //
И вместе несколько минут // Они сидят. Слова нейдут // Из уст Онегина. Угрюмый, // Неловкий, он едва-едва // Ей отвечает. Голова // Его полна упрямой думой. // Упрямо смотрит он: она // Сидит покойна
и вольна.
На грудь кладет тихонько руку //
И падает. Туманный взор // Изображает смерть, не муку. // Так медленно по скату гор, // На солнце искрами блистая, // Спадает глыба снеговая. // Мгновенным холодом облит, // Онегин к юноше спешит, // Глядит, зовет его… напрасно: // Его уж нет. Младой певец // Нашел безвременный
конец! // Дохнула буря, цвет прекрасный // Увял на утренней заре, // Потух огонь на алтаре!..
Буянов, братец мой задорный, // К герою нашему подвел // Татьяну с Ольгою; проворно // Онегин с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, //
И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал //
И руку жмет —
и запылал // В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой // Всё видел: вспыхнул, сам не свой; // В негодовании ревнивом // Поэт
конца мазурки ждет //
И в котильон ее зовет.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С
конца, с начала
и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; //
И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит более тебя, // Пусть пишет далее меня».