Неточные совпадения
Наступают времена
в жизни человечества, когда оно должно помочь само себе, сознав, что отсутствие трансцендентной помощи
не есть беспомощность, ибо бесконечную имманентную помощь найдет человек
в себе самом, если дерзнет раскрыть
в себе творческим актом все силы Бога и мира, мира подлинного
в свободе от «мира» призрачного.
Антиномичность снимается
не в сознании,
не в разуме, а
в самой религиозной
жизни,
в глубине самого религиозного опыта.
Абсолютное утверждается
в глубине духовной
жизни, а
не во внешнем относительном мире, к которому неприменимо ничто абсолютное.
Для поддержания
жизни в этом мире философия никогда
не была необходима, подобно науке, — она необходима была для выхода за пределы данного мира.
Но «
жизнь» может быть вполне свободна от всякого биологизма, и тогда критика Риккерта
не будет попадать
в цель.].
Бёме должен войти
в нашу духовную
жизнь как вечный элемент, ибо никогда еще гнозис человеческий
не подымался до более сверхчеловеческих высот.
Но процесс мировой
жизни не может исчерпываться искуплением,
в нем должны быть иные мистические периоды.
И
не верится при таком сознании
в какую бы то ни было человеческую активность и какое бы то ни было совершенство на земле [
В этом отношении очень характерна
жизнь оптинского старца Амвросия.
Христианство,
в лучшем случае, оправдывало творчество, но никогда
не подымалось до того сознания, что
не творчество должно оправдывать, а творчеством должно оправдывать
жизнь.
Обычный христианский ответ, что цель человека —
жизнь в Боге,
не может удовлетворить, он слишком общий и формальный.
Литургия должна обнять всю
жизнь,
не духовную только или внутреннюю, но и внешнюю, мирскую, светскую, превращая ее
в дело воскрешения.
Творческий акт будет созидать новое бытие, а
не ценности дифференцированной культуры,
в творческом акте
не будет умирать
жизнь.
Мы стоим перед проблемой христианского бытия, а
не христианской культуры, перед проблемой претворения культуры
в бытие, «наук и искусств»
в новую
жизнь,
в новое небо и новую землю.
Интеллект
не в силах постигнуть
жизни, так как
жизнь есть чистая длительность, динамика, творчество.
Ни один мистик
не видел
в аскетике содержания и цели религиозной
жизни, ибо содержание и цель есть уже мир иной, стяжание божественной
жизни.
Творческий опыт — духовен
в религиозном смысле этого слова [Когда читаешь «Путь к посвящению» или «Путь к самопознанию человека» Р. Штейнера, где говорится об оккультном пути к высшей духовной
жизни, то можно подумать, что до раскрытия оккультного пути
в мире
не было духовной
жизни, мир был погружен исключительно
в физический план.
У Феофана Затворника, который
в XIX веке идет за Исааком Сирианином и реставрирует его,
в центре уже
не мистика противления ветхой природе,
не переход
в иную
жизнь, а прежде всего послушание последствиям греха, а оправдание того, что есть, и охранение всех форм этой
жизни.
Сами призывы к покаянию уже
не плодоносны, уже нет
в них
жизни.
Каждый из нас плохой христианин,
не научившийся еще как следует крестить лоб,
не стяжавший себе почти никаких даров, универсально живет уже
в иной религиозной эпохе, чем величайшие святые былой эпохи, и потому
не может просто начинать с начала христианскую
жизнь.
Жизнь не может быть до конца растворена
в святости, без остатка возвышенно гармонизирована и логизирована.
В темных недрах
жизни навеки остается бунтующая и богоборствующая кровь и бьет свободный творческий источник [
Не только
в старом православном сознании, но и
в новом теософическом сознании есть слишком большая утишенность, усмиренность творческих порывов.
Гениальная
жизнь знает минуты экстатического блаженства, но
не знает покоя и счастья, всегда находится
в трагическом разладе с окружающим миром.
А ведь
в христианстве заложено
не только трудовое, основанное на потовой заслуге чувство
жизни, но и даровое, даровитое чувство
жизни.
Нелепо и поверхностно было бы утверждать, что человек, живущий
в половом воздержании,
не живет половой
жизнью.
Мистическое учение Бёме о человеке как андрогине делает понятным, почему Иисус Христос, абсолютный и совершенный человек,
не знал женщины и, по-видимости,
не осуществил
в своей
жизни тайны брака.
В половой
жизни, возникающей из жажды наслаждения и удовлетворения, торжествует
не личное задание, а интересы рода, продолжение рода.
Не бессмертие и вечность ждет личность
в сексуальном акте, а распадение
в множественности рождаемых новых
жизней.
В христианстве
не было еще положительного откровения нового пола, преображенного пола, откровения
жизни пола вне родовой стихии и природной необходимости.
Не могло быть
в дотворческую мировую эпоху сознано, что сама оргийность пола должна быть преображена, выведена из родового круговорота природы и направлена на творчество новой
жизни, нового мира, а
не истреблена.
Женственность Евы, а
не вечная девственность побеждает
в жизни пола, род господствует над личностью.
В природной половой
жизни не достигается ни соединение мужа с женой, ни творчество вечного бытия.
В Абсолютном Человеке,
в новом Адаме
не может быть дифференцированной, падшей
жизни пола.
Для грядущей мировой эпохи и для новой мировой
жизни женственность утверждается
в аспекте девственности, а
не материнства.
Любовь
не есть ни упорядочивание сексуального акта
в целях деторождения и социального благоустройства рода, ни аскетическое отрицание всякой плоти
в жизни пола, ни разнуздание и распускание сексуального акта.
Половая
жизнь человечества никогда
не вмещалась ни
в какие формы семьи, всегда переливалась через все границы.
Любовь сулит любящим гибель
в этом мире, а
не устроение
жизни.
Не в роде,
не в сексуальном акте совершается соединение любви, творящее иную, новую
жизнь, вечную
жизнь лица.
Таинственная
жизнь андрогина осуществляется
не в одном двуполом существе, а
в четырехчленном соединении двух существ.
Смысл любви
не в статике устроения
жизни, а
в динамике движения
жизни, творчестве
жизни иной.
В андрогинизме разгадка той тайны, что
в Абсолютном Человеке — Христе
не было видимой нам
жизни пола, так как
в лике Его
не было распадения, рождающего нашу земную
жизнь пола.
Творчество переливается
в совершенное искусство, а
не в совершенную
жизнь.
Но и Микеланджело, как и всему Возрождению,
не удалось «
в земной воззрительной форме искусства замкнуть, завершить
жизнь самое
в себе» (с. 165).
Последняя решающая трагедия как
жизни Микеланджело, так и его образов, раскрывается
в том, что человечество еще
не обрело третьего царства» (с. 165).
Он напоминал о великой цели искусства, боролся с вырождением, но был выразителем лишь одного крайнего начала, которое так же
не могло господствовать
в жизни, как и языческое Возрождение.
Это реакционеры-революционеры, ни к чему
не приспособленные, вся
жизнь которых прошла
в бедности, непризнании и неудаче.
Этот мир вызывал
в них брезгливое отвращение [Андре Жид
в статье о Вилье де Лиль-Адане
не без недоброжелательства говорит о якобы религиозном нежелании знать
жизнь у Вилье де Лиль-Адана и других «католических писателей»: «Baudelaire, Barbey d’Aurevilly, Helo, Bloy, Huysmans, c’est là leur trait commun: méconnaissance de la vie, et même haine de la vie — mépris, honte, peur, dédain, il y a toutes les nuances, — une sorte de religieuse rancune contre la vie. L’ironie de Villiers s’y ramène» («Prétextes», с. 186).
Души эти стоят на грани двух миров,
в них неосознанно трепещет грядущее,
в которое они
не верят, но путь их есть жертвенное заклание и они бессильны творить новую
жизнь.
Наша
жизнь не пластична, безобразна, наш дух
не воплощается
в образы красоты.
Христианская мораль смирения и послушания недостаточна,
в ней
не все ценности
жизни раскрываются.
В жизни моральной, как и
в жизни познавательной, художественной, половой, новый человек жаждет творить новую
жизнь, а
не только нести послушание последствиям греха,
не только приспособляться к условиям этого мира.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
А тот… но после всё расскажем, //
Не правда ль? Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, //
Не только грусть… душа моя, // Уж никуда
не годна я… // Под старость
жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, //
В слезах раскашлялась она.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно
жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам
не предавался, // Кто черни светской
не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.
Увы, на разные забавы // Я много
жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Прогулки, чтенье, сон глубокой, // Лесная тень, журчанье струй, // Порой белянки черноокой // Младой и свежий поцелуй, // Узде послушный конь ретивый, // Обед довольно прихотливый, // Бутылка светлого вина, // Уединенье, тишина: // Вот
жизнь Онегина святая; // И нечувствительно он ей // Предался, красных летних дней //
В беспечной неге
не считая, // Забыв и город, и друзей, // И скуку праздничных затей.