Чувство жизни, о котором я говорю, я определяю как чуждость мира, неприятие мировой данности, неслиянность, неукорененность в земле, как любят говорить, болезненное отвращение к обыденности.
Но вместе с тем путешествие всегда обостряло мое
чувство жизни, переезд за границу был, по моему чувству, как бы трансцендированием.
Я приносил с собой свое личное и русское катастрофическое
чувство жизни и истории, отношение к каждой теме по существу, а не через культурное отражение.
Для понимания моего характера, а значит, и моего
чувства жизни важно понять мое отношение к тому, что называют «счастливыми мгновениями жизни».
Неточные совпадения
У меня совсем не выработалось товарищеских
чувств, и это имело последствие для всей моей
жизни.
Это
чувство чуждости, иногда причинявшее мне настоящее страдание, вызывало во мне всякое собрание людей, всякое событие
жизни.
Эта счастливая обстановка вызывала
чувство контраста с тьмой, уродством, тлением, которыми полна
жизнь.
Обыденность, повторяемость, подражание, однообразие, скованность, конечность
жизни вызывают
чувство скуки, притяжение к пустоте.
Конечность
жизни вызывает тоскливое
чувство.
Родовая
жизнь может вызывать
чувство жалости, но не может вызывать любви-эроса.
Появились новые души, были открыты новые источники творческой
жизни, видели новые зори, соединяли
чувства заката и гибели с
чувством восхода и с надеждой на преображение
жизни.
Всю мою
жизнь, когда я входил в готический храм на католическую мессу, меня охватывало странное
чувство воспоминания о чем-то очень далеком, как бы происходившем в другом воплощений.
В ней есть благородная печаль, горькое
чувство человеческой
жизни и судьбы.
Годы, проведенные в советской России, в стихии коммунистической революции, давали мне
чувство наибольшей остроты и напряженности
жизни, наибольших контрастов.
От
жизни и деятельности в Париже это
чувство начало притупляться, но не исчезло.
Так, например, во мне совмещается духовная революционность с большой ролью привычки в моей
жизни, анархизм по
чувству и убеждению с любовью к установившемуся порядку в своей
жизни.
Эта чуждость всегда вызывала во мне жгучее
чувство тоски, сопровождающей большую часть моей
жизни.
Смутное сознание той ясности, в которую были приведены его дела, смутное воспоминание о дружбе и лести Серпуховского, считавшего его нужным человеком, и, главное, ожидание свидания — всё соединялось в общее впечатление радостного
чувства жизни. Чувство это было так сильно, что он невольно улыбался. Он спустил ноги, заложил одну на колено другой и, взяв ее в руку, ощупал упругую икру ноги, зашибленной вчера при падении, и, откинувшись назад, вздохнул несколько раз всею грудью.
Грандиозность происходящего не вмешается в непосредственное сознание участников, а катастрофическому
чувству жизни упрямо (и по-своему даже правомерно) противится обыденное, «дневное» сознание с его привязанностью к «месту» [«Любовь к месту» (amor loci) как синоним мещанства С. Н. Булгаков подробно анализирует и критикует в брошюре «Война и русское самосознание» (М., 1915).].
В этом они очень отличаются не только от Достоевского, не только от Вл. Соловьева, более связанного со стихией воздуха, чем стихией земли, но даже от К. Леонтьева, уже захваченного катастрофическим
чувством жизни.
Но этически и духовно социализм столь же буржуазен, как и капитализм, он не возвышается над буржуазным миросозерцанием и
чувством жизни, ему закрыты высшие ценности, и он погружен в царство мира сего, верит лишь в видимые вещи.
Неточные совпадения
Друзья мои, вам жаль поэта: // Во цвете радостных надежд, // Их не свершив еще для света, // Чуть из младенческих одежд, // Увял! Где жаркое волненье, // Где благородное стремленье // И
чувств и мыслей молодых, // Высоких, нежных, удалых? // Где бурные любви желанья, // И жажда знаний и труда, // И страх порока и стыда, // И вы, заветные мечтанья, // Вы, призрак
жизни неземной, // Вы, сны поэзии святой!
Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по самому сложению своему, к тому философическому разряду людей, которые, имея и
чувства, и мысли, и ум, живут как-то вполовину, на
жизнь глядят вполглаза и, видя возмутительные тревоги и борьбы, говорят: «<Пусть> их, дураки, бесятся!
С каким-то неопределенным
чувством глядел он на домы, стены, забор и улицы, которые также с своей стороны, как будто подскакивая, медленно уходили назад и которые, бог знает, судила ли ему участь увидеть еще когда-либо в продолжение своей
жизни.
Одинокая
жизнь дала сытную пищу скупости, которая, как известно, имеет волчий голод и чем более пожирает, тем становится ненасытнее; человеческие
чувства, которые и без того не были в нем глубоки, мелели ежеминутно, и каждый день что-нибудь утрачивалось в этой изношенной развалине.
Везде, где бы ни было в
жизни, среди ли черствых, шероховато-бедных и неопрятно-плеснеющих низменных рядов ее или среди однообразно-хладных и скучно-опрятных сословий высших, везде хоть раз встретится на пути человеку явленье, не похожее на все то, что случалось ему видеть дотоле, которое хоть раз пробудит в нем
чувство, не похожее на те, которые суждено ему чувствовать всю
жизнь.