Грандиозность происходящего не вмешается в непосредственное сознание участников, а катастрофическому
чувству жизни упрямо (и по-своему даже правомерно) противится обыденное, «дневное» сознание с его привязанностью к «месту» [«Любовь к месту» (amor loci) как синоним мещанства С. Н. Булгаков подробно анализирует и критикует в брошюре «Война и русское самосознание» (М., 1915).].
Неточные совпадения
Религиозная
жизнь, по IIIлейермахеру, является третьей стороной
жизни, существующей рядом с двумя другими, познанием и действованием, и выражает собой область
чувства, ибо «такова самобытная область, которую я хочу отвести религии, и притом всецело ей одной… ваше
чувство… вот ваша религиозность… это не ваши познания или предметы вашего познания, а также не ваши дела и поступки или различные области вашего действования, а только ваши
чувства…
Таковы исключительно элементы религии, но вместе с тем все они и принадлежат сюда; нет
чувства, которое не было бы религиозным (курс. мой), или же оно свидетельствует о болезненном и поврежденном состоянии
жизни, которое должно тогда обнаружиться и в других областях.
Искать и находить это вечное и бесконечное во всем, что живет и движется, во всяком росте и изменении, во всяком действии, страдании, и иметь и знать и непосредственном
чувстве саму
жизнь лишь как такое бытие в бесконечном и вечном — вот что есть религия…
«Человек не должен ничего делать из религии, it должен все делать и осуществлять с религией; непрерывно, подобно священной и музыке, религиозные
чувства должны сопровождать его деятельную
жизнь, и нигде и никогда он не должен терять их».
Бесспорно, вся сущность религии состоит в том, чтобы ощущать все, определяющее наше
чувство в его высшем единстве, «как нечто единое и тождественное, а все единичное и особое как обусловленное им, т. е. (!!) чтобы ощущать наше бытие и
жизнь в Боге и через Бога» (50–51).
«Как бы ни было справедливо, что религиозное
чувство составляет самое внутреннее зерно религиозной
жизни, все же истинно религиозное
чувство есть лишь такое, которое возбуждается религиозными представлениями объективной (хотя бы и относительной) истины.
Шеллинг хочет «объяснить» и «дедуцировать» то, что и голос религиозного
чувства, и философский критицизм одинаково повелевают принять, как факт божественной
жизни, устанавливаемый в религиозном опыте и откровении.
Самое сознание временности, с его жгучестью и остротой, порождено
чувством сверхвременности, не-временности
жизни, оно родится лишь при взгляде во время из вечности.
Знание выше
чувства, сознание
жизни — выше
жизни.
Об этом свидетельствует нам духовный опыт святых, стяжавших благодать св. Духа и ософиенных в земном теле своем: они испытывали духовное услаждение всеми своими
чувствами (ср., напр., рассказ Мотовилова [О цели христианской
жизни.
Возвышенность и серьезность духа налагает печать строгости и красоты и на хозяйственный уклад
жизни, погоня же за эстетикой повседневности скорее свидетельствует об упадке
чувства красоты, даже при утонченности вкуса.
Смутное сознание той ясности, в которую были приведены его дела, смутное воспоминание о дружбе и лести Серпуховского, считавшего его нужным человеком, и, главное, ожидание свидания — всё соединялось в общее впечатление радостного
чувства жизни. Чувство это было так сильно, что он невольно улыбался. Он спустил ноги, заложил одну на колено другой и, взяв ее в руку, ощупал упругую икру ноги, зашибленной вчера при падении, и, откинувшись назад, вздохнул несколько раз всею грудью.
Чувство жизни, о котором я говорю, я определяю как чуждость мира, неприятие мировой данности, неслиянность, неукорененность в земле, как любят говорить, болезненное отвращение к обыденности.
В этом они очень отличаются не только от Достоевского, не только от Вл. Соловьева, более связанного со стихией воздуха, чем стихией земли, но даже от К. Леонтьева, уже захваченного катастрофическим
чувством жизни.
Но этически и духовно социализм столь же буржуазен, как и капитализм, он не возвышается над буржуазным миросозерцанием и
чувством жизни, ему закрыты высшие ценности, и он погружен в царство мира сего, верит лишь в видимые вещи.
Неточные совпадения
Друзья мои, вам жаль поэта: // Во цвете радостных надежд, // Их не свершив еще для света, // Чуть из младенческих одежд, // Увял! Где жаркое волненье, // Где благородное стремленье // И
чувств и мыслей молодых, // Высоких, нежных, удалых? // Где бурные любви желанья, // И жажда знаний и труда, // И страх порока и стыда, // И вы, заветные мечтанья, // Вы, призрак
жизни неземной, // Вы, сны поэзии святой!
Кажется, как будто ее мало заботило то, о чем заботятся, или оттого, что всепоглощающая деятельность мужа ничего не оставила на ее долю, или оттого, что она принадлежала, по самому сложению своему, к тому философическому разряду людей, которые, имея и
чувства, и мысли, и ум, живут как-то вполовину, на
жизнь глядят вполглаза и, видя возмутительные тревоги и борьбы, говорят: «<Пусть> их, дураки, бесятся!
С каким-то неопределенным
чувством глядел он на домы, стены, забор и улицы, которые также с своей стороны, как будто подскакивая, медленно уходили назад и которые, бог знает, судила ли ему участь увидеть еще когда-либо в продолжение своей
жизни.
Одинокая
жизнь дала сытную пищу скупости, которая, как известно, имеет волчий голод и чем более пожирает, тем становится ненасытнее; человеческие
чувства, которые и без того не были в нем глубоки, мелели ежеминутно, и каждый день что-нибудь утрачивалось в этой изношенной развалине.
Везде, где бы ни было в
жизни, среди ли черствых, шероховато-бедных и неопрятно-плеснеющих низменных рядов ее или среди однообразно-хладных и скучно-опрятных сословий высших, везде хоть раз встретится на пути человеку явленье, не похожее на все то, что случалось ему видеть дотоле, которое хоть раз пробудит в нем
чувство, не похожее на те, которые суждено ему чувствовать всю
жизнь.