Уже после окончания моей книги я
прочел книгу Roger Secrétain «Péguy, soldat de la vérité». Это интересная книга о Пеги. Поразило меня одно место о Пеги, которое могло бы быть сказано вполне обо мне. Привожу дословно.
Неточные совпадения
Психологически я себе объясняю, почему я всегда был неспособным учеником, несмотря на очень раннее мое умственное развитие и на чтение
книг, которых в моем возрасте никто не
читал.
Но я
читаю активно, а не пассивно, я непрерывно творчески реагирую на
книгу и помню хорошо не столько содержание
книги, сколько мысли, которые мне пришли в голову по поводу
книги.
Философские
книги я начал
читать до неправдоподобия рано.
После произошедшего во мне переворота я начал с большим подъемом, почти восторгом,
читать философские
книги.
Мистические
книги в собственном смысле я начал
читать позже и находил в них много родственного себе.
В это же время я
читал классическую
книгу Ольденбурга о буддизме, и она произвела на меня сильное впечатление.
Я
прочел много
книг по логике.
Когда я
читал свой первый публичный доклад, который был главой моей
книги «Субъективизм и индивидуализм в общественной философии», то мне сделали настоящую овацию.
Но я
читал много богословских
книг, я хотел узнать и определить, что такое «православие».
Одно время я довольно много
читал аскетических духовных
книг типа «Добротолюбия».
Штейнер
читал еще публичную лекцию о свободе воли, которая показалась мне очень посредственной и философски не интересной, как не интересна его философская (не теософическая)
книга «Философия свободы».
Я всегда много
читал, но чтение
книг не есть главный источник моей мысли, моей собственной философии; главный источник — события жизни, духовный опыт.
И среди католиков многие
читали с бóльшим сочувствием мою
книгу «Esprit et liberté», чем томистские
книги.
Я проникнут темой истории, я
читал много
книг по истории, но я всегда испытывал нравственное страдание при чтении исторических
книг, до того история представлялась мне преступной.
Он с большим сочувствием
читал мою
книгу «Дух и реальность» и очень хорошо написал обо мне в своей
книге о Ш. Пеги, он видел в моей идее об объективации некоторое родство с Пеги, что лишь отчасти верно.
Она все время
читала мистические
книги и делала заметки о прочитанном.
Генерал жил генералом, хлебосольствовал, любил, чтобы соседи приезжали изъявлять ему почтенье; сам, разумеется, визитов не платил, говорил хрипло,
читал книги и имел дочь, существо невиданное, странное, которую скорей можно было почесть каким-то фантастическим видением, чем женщиной.
Однажды вдруг приступила к нему с вопросами о двойных звездах: он имел неосторожность сослаться на Гершеля и был послан в город, должен был
прочесть книгу и рассказывать ей, пока она не удовлетворилась.
Львов в домашнем сюртуке с поясом, в замшевых ботинках сидел на кресле и в pince-nez с синими стеклами
читал книгу, стоявшую на пюпитре, осторожно на отлете держа красивою рукой до половины испеплившуюся сигару.
При кротости этого характера и невозмутимо-покойном созерцательном уме он нелегко поддавался тревогам. Преследование на море врагов нами или погоня врагов за нами казались ему больше фантазиею адмирала, капитана и офицеров. Он равнодушно глядел на все военные приготовления и продолжал, лежа или сидя на постели у себя в каюте,
читать книгу. Ходил он в обычное время гулять для моциона и воздуха наверх, не высматривая неприятеля, в которого не верил.
Неточные совпадения
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир
книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их
читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в
книгах не видал вреда; // Он, не
читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
И снова, преданный безделью, // Томясь душевной пустотой, // Уселся он — с похвальной целью // Себе присвоить ум чужой; // Отрядом
книг уставил полку, //
Читал,
читал, а всё без толку: // Там скука, там обман иль бред; // В том совести, в том смысла нет; // На всех различные вериги; // И устарела старина, // И старым бредит новизна. // Как женщин, он оставил
книги, // И полку, с пыльной их семьей, // Задернул траурной тафтой.
Характера он был больше молчаливого, чем разговорчивого; имел даже благородное побуждение к просвещению, то есть чтению
книг, содержанием которых не затруднялся: ему было совершенно все равно, похождение ли влюбленного героя, просто букварь или молитвенник, — он всё
читал с равным вниманием; если бы ему подвернули химию, он и от нее бы не отказался.
В эти горькие, тяжелые минуты развертывал он
книгу и
читал жития страдальцев и тружеников, воспитывавших дух свой быть превыше страданий и несчастий.