Неточные совпадения
Из испытаний, которые мне пришлось пережить, я вынес веру,
что меня хранила Высшая Сила и
не допускала погибнуть.
И я еще
не знаю,
чем окончатся мировые потрясения.
Я решаюсь занять собой
не только потому,
что испытываю потребность себя выразить и отпечатлеть свое лицо, но и потому,
что это может способствовать постановке и решению проблем человека и человеческой судьбы, а также пониманию нашей эпохи.
Думая о своей жизни, я прихожу к тому заключению,
что моя жизнь
не была жизнью метафизика в обычном смысле слова.
Марсель Пруст, посвятивший все свое творчество проблеме времени, говорит в завершительной своей книге Le temps retrouvé: «J’avais trop expérimenté l’impossibilité d’atteindre dans la réalité ce qui était au fond moi-même» [«Я никогда
не достигал в реальности того,
что было в глубине меня» (фр.).].
Дискретность
не позволяет мне говорить о многом,
что играло огромную роль
не только во внешней, но и но внутренней моей жизни.
У меня никогда
не было чувства происхождения от отца и матери, я никогда
не ощущал,
что родился от родителей.
Но ошибочно было бы думать,
что я
не любил своих родителей.
У него
не было никакой склонности делать карьеру, и он даже отказался от чина, который ему полагался за то,
что более двадцати пяти лет он был почетным мировым судьей.
В сущности, мать всегда была более француженка,
чем русская, она получила французское воспитание, в ранней молодости жила в Париже, писала письма исключительно по-французски и никогда
не научилась писать грамотно по-русски, будучи православной по рождению, она чувствовала себя более католичкой и всегда молилась по французскому католическому молитвеннику своей матери.
Я шутя ей говорил,
что она никогда
не перешла с Богом на «ты».
Это уже был мир несколько иной,
чем Печерск, мир дворянский и чиновничий, более тронутый современной цивилизацией, мир, склонный к веселью, которого Печерск
не допускал.
Мой отец, который во вторую половину жизни имел взгляды очень либеральные,
не представлял жизни иначе,
чем в патриархальном обществе, где родственные связи играют определенную роль.
Всю жизнь он
не мог утешиться,
что имение продано, и тосковал по нем.
Брат был человек очень одаренный, хотя совсем в другом направлении,
чем я, очень добрый, но нервно больной, бесхарактерный и очень несчастный,
не сумевший реализовать своих дарований в жизни.
Когда я, будучи марксистом, сидел в салоне Браницкой, то
не предполагал,
что из марксизма могут произойти такие плоды.
Будучи кадетом, я с завистью смотрел на студентов, потому
что они занимались интеллектуальными вопросами, а
не маршировкой.
Со мной
не очень приятно было играть в карты, потому
что я мог прийти в настоящее бешенство против моего партнера.
Мне кажется,
что я
не боюсь быть убитым пулей или бомбой.
Мать часто говорила,
что Бердяевы
не совсем нормальны, Кудашевы же нормальны.
Но он периодически опускался,
не брился,
не мылся, одевался так,
что производил впечатление оборванца.
Это выражалось и в том,
что я любил устраивать свою комнату и выделять ее из всей квартиры,
не выносил никаких посягательств на мои вещи.
Внешне я
не только
не старался подчеркнуть свою особенность, но наоборот, всегда старался сделать вид, притвориться,
что я такой же, как другие люди.
Человек огромного самомнения может себя чувствовать слитым с окружающим миром, быть очень социализированным и иметь уверенность,
что в этом мире, совсем ему
не чуждом, он может играть большую роль и занимать высокое положение.
Я даже стал «почтенным» человеком,
что мне кажется совсем
не соответствующим моей беззаконной и возмутившейся природе.
Дурной нравственный запах мучит меня
не меньше,
чем дурной физический запах.
Я замечаю,
что у меня отсутствует целый ряд дурных страстей и аффектов, вероятно, потому,
что я
не приобщаюсь до глубины к борьбе и соревнованию, которые происходят в мировой жизни.
Я совершенно неспособен испытывать чувства ревности, мне
не свойствен аффект зависти, и нет ничего более чуждого мне,
чем мстительность, у меня атрофировано совершенно всякое чувство иерархического положения людей в обществе, воля к могуществу и господству
не только мне несвойственна, но и вызывает во мне брезгливое отвращение.
Мне еще близко то,
что сказал о себе вообще
не близкий мне Морис Баррес: «Mon évolution ne fut jamais une course vers quelque chose, mais une fuite vers ailleurs» [«Мое развитие никогда
не определялось стремлением к чему-то конкретно, а всегда было направлено за его пределы, к другому» (фр.).].
Я, в сущности,
не любил так называемой «жизни», в молодости еще меньше,
чем теперь.
Впрочем,
не точно было бы сказать,
что я
не люблю жизни.
Вернее было бы сказать,
что я люблю
не жизнь, а экстаз жизни, когда она выходит за свои пределы.
Думаю,
что моя нелюбовь к так называемой «жизни» имеет
не физиологические, а духовные причины, даже
не душевные, а именно духовные.
Я никогда
не любил рассказов об эмоциональной жизни людей, связанных с ролью любви; для меня всегда было в этом что-то неприятное, мне всегда казалось,
что это меня
не касается, у меня
не было интереса к этому, даже когда речь шла о близких людях.
Мне часто казалось,
что я, в сущности, в «жизни»
не участвую, слышу о ней издалека и лишь оцарапан ею.
Было бы самомнением и ложью сказать,
что я стоял выше соблазнов «жизни», я, наверное, был им подвержен, как и все люди, но духовно
не любил их.
Я
не мог мыслить так,
что «плоть» греховна или «плоть» свята, я мог мыслить лишь о том, есть ли «плоть» отрицание свободы и насилие или нет.
И самым большим моим грехом, вероятно, было то,
что я
не хотел просветленно нести тяготу этой обыденности, то есть «мира», и
не достиг в этом мудрости.
Но я никогда
не мог понять, когда говорили,
что очень трудно воздержание и аскеза.
Если гордость была в более глубоком пласте,
чем мое внешнее отношение к людям, то в еще большей глубине было что-то похожее на смирение, которое я совсем
не склонен рассматривать как свою добродетель.
Во мне вообще мало подпольности, хотя это совсем
не значит,
что у меня мало плохого.
В своих писаниях я
не выражаю обратного тому,
что я на самом деле.
Я мало интересовался тем,
что обо мне пишут, часто даже
не читал статей о себе.
Но ничего более мучительного для меня
не было,
чем мои эмоциональные отношения с людьми.
Я никогда
не мог примириться ни с
чем преходящим, временным, тленным, существующим лишь на короткий миг.
Я
не мог примириться с тем,
что это мгновение быстро сменяется другим мгновением.
Странно,
что этот мир
не казался мне беспредельным, бесконечным, наоборот, он мне казался ограниченным по сравнению с беспредельностью и бесконечностью, раскрывавшейся во мне.
Меня часто упрекали в том,
что я
не люблю достижения, реализации,
не люблю успеха и победы, и называли это ложным романтизмом.
Если во мне был эгоизм, то это был скорее эгоизм умственного творчества,
чем эгоизм наслаждений жизни, к которым я никогда
не стремился.
Религия есть
не что иное, как достижение близости, родственности.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! —
что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини!
что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал,
что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
— Да
что ж, барин, делать, время-то такое; кнута
не видишь, такая потьма! — Сказавши это, он так покосил бричку,
что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут только заметил он,
что Селифан подгулял.
Собирайте все пожитки свои — да и с Богом,
не откладывая ни минуту, потому
что дело еще хуже.