Неточные совпадения
Человек огромного самомнения может
себя чувствовать слитым
с окружающим миром, быть очень социализированным и иметь уверенность, что в этом мире, совсем ему не чуждом, он может играть большую роль и занимать высокое положение.
Я боролся
с миром не как человек, который хочет и может победить и покорить
себе, а как человек, которому мир чужд и от власти которого он хочет освободить
себя.
Я всегда чувствовал
себя очень связанным
с героями романов Достоевского и Л.
Также чувствовал я
себя связанным
с реальными людьми русской земли:
с Чаадаевым,
с некоторыми славянофилами,
с Герценом, даже
с Бакуниным и русскими нигилистами,
с самим Л. Толстым,
с Вл. Соловьевым.
Тоска очень связана
с отталкиванием от того, что люди называют «жизнью», не отдавая
себе отчета в значении этого слова.
Я не вижу вообще в
себе большого сходства
с Пеги.
В
себе самом я чувствовал конфликт элементов, родственных Л. Толстому,
с элементами, родственными Ницше.
Его письма
с каторги к жене представляют
собой документ любви, редко встречающийся в человеческой жизни.
Это связано еще
с тем, что религиозная ортодоксия заключает в
себе сильный элемент религиозного материализма, который и есть наиболее авторитарный элемент религиозной жизни.
Мою мысль трудно по-модному объяснить сведением счетов
с самим
собой, борьбой со своим бессознательным, она скорее была борьбой
с врагом.
Потом мне приходилось довольно близко соприкасаться
с академическими, профессорскими кругами, но я никогда не чувствовал
себя хорошо в этой среде, никогда не чувствовал ее своей и всегда скучал в ней.
С известного момента моего пути я
с необычайной остротой поставил перед
собой и пережил проблему личности и индивидуальности.
Я говорил уже, что философские мысли мне приходили в голову в условиях, которые могут показаться не соответствующими, в кинематографе, при чтении романа, при разговоре
с людьми, ничего философского в
себе не заключающем, при чтении газеты, при прогулке в лесу.
Когда я встречался
с этой реакцией против романтизма, явлением глубоко реакционным, то я сознавал
себя романтиком и готов был воевать за романтизм, видя в нем выражение человека и человечности.
В отношении к романтизму этих течений,
с которыми я был жизненно связан, я
себя часто чувствовал антиромантиком, не классиком, конечно, но реалистом и противником иллюзорности и возвышенного вранья.
Всегда чувствовал
себя плохо, и голос мой не звучал в соответствии
с характером общественного движения.
Он должен был прежде всего выразить кризис миросозерцания интеллигенции, духовные искания того времени, идеализм, движение к христианству, новое религиозное сознание и соединить это
с новыми течениями в литературе, которые не находили
себе места в старых журналах, и
с политикой левого крыла Союза освобождения,
с участием более свободных социалистов.
Сейчас
с трудом представляют
себе атмосферу того времени.
Сходства было больше
с романтическим движением в Германии, чем
с романтическим движением во Франции, которое заключало в
себе элемент социальный и даже революционный.
В своей книге он борется
с самим
собой, сводит счеты
с собственной стихийной натурой.
С известного момента моей жизни, которого я не мог бы отнести к определенному дню моей жизни, я сознал
себя христианином и вошел в путь христианства.
Я, по совести, не могу
себя признать человеком ортодоксального типа, но православие мне было ближе католичества и протестантизма, и я не терял связи
с Православной церковью, хотя конфессиональное самоутверждение и исключительность мне всегда были чужды и противны.
Религиозно я скорее переживал
себя как человека
с малым количеством благодатных даров.
Меня отделяло от людей, которые считали
себя вполне ортодоксальными, то, что историческое откровение было для меня вторичным по сравнению
с откровением духовным.
И каждый раз
с пронизывающей меня остротой я ощущаю, что существование мира не может быть самодостаточным, не может не иметь за
собой в еще большей глубине Тайны, таинственного Смысла.
Когда мы ходили
с ним по Москве, то он обращал на
себя всеобщее внимание.
И вместе
с тем творчество противоположно эгоцентризму, есть забвение о
себе, устремленность к тому, что выше меня.
Наблюдая над творческим процессом в самом
себе, я иногда поражался несходством
с тем, что мне говорили о
себе другие люди.
Я никогда не обдумываю формы, она сама
собой выливается, моя мысль даже изначально связана
с внутренним словом.
По обыкновению, я совсем не чувствовал
себя сливающимся
с этой группировкой.
Некоторые обвиняемые вели
себя с большим достоинством, но были и такие, которые вели
себя недостойно и унизительно.
Мы, изгнанники
с неведомым будущим, чувствовали
себя на свободе.
Как редактор, я был довольно терпим, печатал нередко статьи,
с которыми не был согласен, хотя не считаю
себя особенно терпимым человеком.
Но в моем соприкосновении и общении
с западным христианским миром я также почувствовал
себя одиноким.
Все говорили как бы от своих профессий, от церквей,
с которыми чувствовали
себя слитыми.
После того, как я почувствовал, что ослабляется интенсивность наших интерконфессиональных собраний
с католиками и протестантами, я взял на
себя инициативу другого рода собраний, у нас на дому.
Мне очень не нравилось, как говорил на наших собраниях
с отцом Лабертоньером доминиканец отец Жиле, изображавший из
себя князя церкви.
В вопросах, соприкасающихся
с богословием и догматами, он еще чувствовал
себя беспомощным.
Я не сразу
себя вполне обнаруживал или обнаруживал
себя в крайней форме лишь в борьбе
с врагами.
Это очень умная и любезная женщина,
с несколько мужественной внешностью, внушавшая к
себе большое доверие.
Но, по собственному его признанию, он натурально был нетерпим и
с трудом терпел взгляды
себе противоположные.
Когда я
с ним познакомился, он не заявлял
себя еще католиком.
С известного момента он обнаружил
себя католиком.
У меня всегда была большая чуткость ко всем направлениям и системам мысли, особенно к тоталитарным, способность вживаться в них. Я
с большой чуткостью мог вжиться в толстовство, буддизм, кантианство, марксизм, ницшеанство, штейнерианство, томизм, германскую мистику, религиозную ортодоксию, экзистенциальную философию, но я ни
с чем не мог слиться и оставался самим
собой.
Мое философское миросозерцание чрезвычайно централизовано, и в нем все части связаны между
собой, вернее, в нем нет частей, но вместе
с тем оно интуитивно по происхождению и афористично по форме.
С историософией связан профетизм, который вызывает к
себе ироническое отношение.
Про
себя могу сказать
с большой искренностью, что я не очень благоприятный и не очень благодарный предмет для модного психоаналитического метода исследования (это нужно понимать гораздо шире Фрейда и современной психопатологии).
С этой основной для меня темой связано полное отсутствие у меня всякого иерархического чувства, всякой способности почитать какой-либо иерархический чин или ощущать
себя иерархическим чином.
Самое горькое знание, которое приобретается
с возрастом, есть возрастание недовольства
собой, самокритика.
Это не значит, конечно, что я совершенно равнодушен к оценке своей мысли, но я не глубоко задет моей известностью и даже никогда не мог
себя почувствовать человеком
с очень известным и оцененным именем.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам
собой.
Был вечер. Небо меркло. Воды // Струились тихо. Жук жужжал. // Уж расходились хороводы; // Уж за рекой, дымясь, пылал // Огонь рыбачий. В поле чистом, // Луны при свете серебристом // В свои мечты погружена, // Татьяна долго шла одна. // Шла, шла. И вдруг перед
собою //
С холма господский видит дом, // Селенье, рощу под холмом // И сад над светлою рекою. // Она глядит — и сердце в ней // Забилось чаще и сильней.
С душою, полной сожалений, // И опершися на гранит, // Стоял задумчиво Евгений, // Как описал
себя пиит. // Всё было тихо; лишь ночные // Перекликались часовые; // Да дрожек отдаленный стук //
С Мильонной раздавался вдруг; // Лишь лодка, веслами махая, // Плыла по дремлющей реке: // И нас пленяли вдалеке // Рожок и песня удалая… // Но слаще, средь ночных забав, // Напев Торкватовых октав!
Их дочки Таню обнимают. // Младые грации Москвы // Сначала молча озирают // Татьяну
с ног до головы; // Ее находят что-то странной, // Провинциальной и жеманной, // И что-то бледной и худой, // А впрочем, очень недурной; // Потом, покорствуя природе, // Дружатся
с ней, к
себе ведут, // Целуют, нежно руки жмут, // Взбивают кудри ей по моде // И поверяют нараспев // Сердечны тайны, тайны дев.
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное не дремлет: //
С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред
собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.