Неточные совпадения
С трудом выразима та положительная ценность, которая получена от общения
с душой
другого.
По
другую сторону Крещатика, главной улицы
с магазинами между двумя горами, жила буржуазия.
С этим связана и
другая черта — некоторое самодурство.
Жандармы и полиция знали, что отец на «ты»
с губернатором,
друг генерал-губернатора, имеет связи в Петербурге.
Шатобриана, то меня поразила одна черта сходства
с ним, несмотря на огромное различие в
других отношениях.
Я не мог примириться
с тем, что это мгновение быстро сменяется
другим мгновением.
Толстого,
с Иваном Карамазовым, Версиловым, Ставрогиным, князем Андреем и дальше
с тем типом, который Достоевский назвал «скитальцем земли русской»,
с Чацким, Евгением Онегиным, Печориным и
другими.
Что меня всегда поражало, так эта моя большая способность, чем у
других интеллигентов, к общению
с простым народом.
Человек не может, не должен в своем восхождении улететь из мира, снять
с себя ответственность за
других.
В этом я не сходился
с моим
другом Л. Шестовым.
Из неокантианских ближе
других мне было течение, связанное
с Виндельбандом, Риккертом и Ласком.
И в этом я отличаюсь от
других течений русской религиозной философии, которая чувствует большую связь
с Платоном и Шеллингом.
Я не любил светского общества по
другим причинам, но светское общество, связанное еще
с патриархальным бытом, представлялось мне чем-то совсем иным, чем государство.
Я несколько раз замечал, что мне было легче общение
с народным слоем, чем
другим интеллигентам.
В это время, перед ссылкой, я познакомился
с человеком, который остался моим
другом на всю жизнь, быть может, единственным
другом, и которого я считаю одним из самых замечательных и лучших людей, каких мне приходилось встречать в жизни.
С Л. Шестовым были связаны и
другие люди, которые имели для меня не философское значение.
Многое мне делалось противно, и я уходил из разных кругов, часто демонстративно порывал
с ними, даже переезжал в
другой город.
У Мережковского, как и у многих
других русских того времени, ницшеанство связывалось
с половым оргиазмом.
Но я все-таки убежден, что первым мистическим анархистом был я, и об этом я говорил
с Мережковскими и
другими.
В этой литературно надуманной и несерьезной затее участвовали выдающиеся писатели
с известными именами — В. Розанов, В. Иванов, Н. Минский, Ф. Сологуб и
другие.
И я всегда поминаю его в своих молитвах наряду
с Достоевским и некоторыми
другими любимыми.
Но наиболее интересные индивидуальные встречи
с народными богоискателями у меня произошли в
другом месте.
Наблюдая над творческим процессом в самом себе, я иногда поражался несходством
с тем, что мне говорили о себе
другие люди.
Я порвал отношения
с моими старыми
друзьями В. Ивановым и М. Гершензоном, так как видел в их поведении приспособление и соглашательство.
Один рабочий, который мне показался интереснее
других,
с большой страстностью нападал на религию и на веру в Бога.
У них есть потребность видеть не только
друзей, но и хороших знакомых, делиться
с ними мыслями и переживаниями, спорить.
После того, как я почувствовал, что ослабляется интенсивность наших интерконфессиональных собраний
с католиками и протестантами, я взял на себя инициативу
другого рода собраний, у нас на дому.
Он был философ и вместе
с тем драматург, но философия его была совершенно
другого типа, чем у Маритена, он представитель экзистенциальной философии во Франции.
Но именно в этом взгляде было для меня что-то мучительное и
с трудом объяснимое
другим.
Я все сильнее и сильнее сознаю, что происходящее во мне
с трудом передаваемо
другим.
Были еще
другие общения
с французами, кружки «Esprit», философские собрания у Габриеля Марселя.
Из приобретенных на Западе
друзей должен вспомнить об очаровательном Либе, швейцарском теологе и вместе
с тем социалисте.
Много раз в моей жизни у меня бывала странная переписка
с людьми, главным образом
с женщинами, часто
с такими, которых я так никогда и не встретил. В парижский период мне в течение десяти лет писала одна фантастическая женщина, настоящего имени которой я так и не узнал и которую встречал всего раза три. Это была женщина очень умная, талантливая и оригинальная, но близкая к безумию.
Другая переписка из-за границы приняла тяжелый характер. Это особый мир общения.
Иерархическое чувство связано
с чувством принадлежности к какому-то целому, в котором каждый занимает свое особое место, соподчиненное
другому.
Я не думал о том, что исход может быть смертельный, и не испытывал страха, как об этом свидетельствует самоотверженно ухаживавшая за мной сестра милосердия Т.
С. Ламперт, наш
друг.
Когда мы громко читали по вечерам, то Мури любил быть
с нами, он всегда являлся, хотя бы спал в
другой комнате, и прыгал ко мне на колени.
Мы остались вдвоем
с Женей, близким
другом и особенным, который трогательно обо мне заботится.
Человек несет в себе особый мир,
с трудом понятный
другим людям.
Со всех сторон горы неприступные, красноватые скалы, обвешанные зеленым плющом и увенчанные купами чинар, желтые обрывы, исчерченные промоинами, а там высоко-высоко золотая бахрома снегов, а внизу Арагва, обнявшись
с другой безыменной речкой, шумно вырывающейся из черного, полного мглою ущелья, тянется серебряною нитью и сверкает, как змея своею чешуею.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам собой.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок
с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины
с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем
с нее не сводит // Какой-то важный генерал. //
Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Одессу звучными стихами // Наш
друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить
с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод //
С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился // От частных и
других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.