Неточные совпадения
У
него не было никакой склонности делать карьеру, и
он даже отказался
от чина, который
ему полагался за то, что более двадцати пяти лет
он был почетным мировым судьей.
Я боролся с миром не как человек, который хочет и может победить и покорить себе, а как человек, которому мир чужд и
от власти которого
он хочет освободить себя.
Он ни
от чего не мог испытать удовлетворения.
Нужно отличать «я» с
его эгоистичностью
от личности. «Я» есть первичная данность, и
оно может сделаться ненавистным, как говорил Паскаль.
Я ни
от чего не чувствовал полного удовлетворения, в глубине считая
его греховным.
Неприятие любой земной тирании влечет
его к Богу; при условии, однако, что этот Бог — тоже свободолюбец и вольнодумец, почти анархист: «Спасение, которое не было бы свободным и не исходило бы
от человека свободного, ничего не сказало бы нам», — говорит Бог — Пеги в «Невинных святых» (фр.).
Врач, делающий операцию больному, менее страдает, чем тот, кто лишь исходит
от жалости к больному, ни в чем
ему не помогая.
Нельзя отказаться
от любви,
от права и свободы любви во имя долга, закона, во имя мнения общества и
его норм, но можно отказаться во имя жалости и свободы.
В этой изолированности
его от целостной личности и заключается ужас пола.
Эрос порождает прельщающие иллюзии, и
их не так легко отличить
от реальности.
Пролетариат свободен
от греха эксплуатации и в
нем даны благоприятные социально-психологические условия для проникновения истиной и справедливостью, определяемых трансцендентальным сознанием.
Струве всегда был гораздо более политиком, чем я, и
он поворачивал
от социализма к либерализму и национализму.
Мережковские всегда претендовали говорить
от некоего «мы» и хотели вовлечь в это «мы» людей, которые с
ними близко соприкасались.
Но
он испытывал экстаз
от словосочетаний.
Мне всегда казалось, что сам Мережковский очень далек
от той «плоти», к освящению которой призывает, и что
его отношение к этой «плоти» носит ментально-эстетический характер.
Несчастье культурного ренессанса начала XX века было в том, что в
нем культурная элита была изолирована в небольшом круге и оторвана
от широких социальных течений того времени.
Если
от Мережковского меня отталкивала двойственность, переходящая в двусмысленность, отсутствие волевого выбора, злоупотребление литературными схемами, то
от Флоренского отталкивал
его магизм, первоощущение заколдованности мира, вызывающее не восстание, а пассивное мление, отсутствие темы о свободе, слабое чувство Христа,
его стилизация и упадочность, которую
он ввел в русскую религиозную философию.
От Флоренского пошла и софиология, хотя
он не разработал и не развил ее так, как потом С. Булгаков.
Он не Господин, а Освободитель, Освободитель
от рабства мира.
Эта первичная истина затемнена и даже закрыта падшестью человека,
его экстериоризацией,
его отпадением не только
от Бога, но и
от собственной человеческой природы.
Но мои душевные оболочки были озарены «миром», особенно
его впечатлениями, я не достиг достаточной освобожденности
от «мира».
Я не очень люблю это слово,
оно ставит истину в слишком большую зависимость
от времени.
Он был монархист, признавал религиозное значение самодержавной монархии, но был непримиримым противником всякой зависимости церкви
от государства.
В отличие
от святого Серафима, в котором действительно были белые лучи, в старце Амвросии было что-то унылое, в
нем не было веяния нового духа.
Человек сознает свое значение и играет роль то
от того, что
он причастен к центру революционной деятельности, к революционному комитету, определяющему движение, то
от того, что причастен к самому подлинному, наиправославнейшему православию, то
от того, что причастен к оккультному ордену, посвящен в оккультную традицию.
В
них был гностический элемент в том смысле, что спасение зависело
от знания истины.
Для уяснения моей мысли очень важно понять, что для меня творчество человека не есть требование человека и право
его, а есть требование Бога
от человека и обязанность человека.
Жил
он в очень тяжелых условиях, скрывался
от преследований, голодал.
Фашистские движения на Западе подтверждали эту мысль,
они стоят под знаком Великого Инквизитора — отказ
от свободы духа во имя хлеба.
Когда нужно было хлопотать о членах Союза писателей, освобождать
их из тюрьмы или охранять
от грозящего выселения из квартир, то обыкновенно меня просили ездить для этого к Каменеву, в помещение московского Совета рабочих депутатов, бывший дом московского генерал-губернатора.
Он нес невероятную чепуху об Евангелии
от кобылицы.
Наблюдая настроения русской эмиграции, я почувствовал, что я один из очень немногих людей, свободных
от ressentiment по отношению к коммунизму и не определяющих своей мысли реакцией против
него.
Я сторонник социализма, но мой социализм персоналистический, не авторитарный, не допускающий примата общества над личностью, исходящей
от духовной ценности каждого человека, потому что
он свободный дух, личность, образ Божий.
Прежде всего, оказалось, что
он уже отошел не только
от католичества, но и
от христианства.
Он издается
от Религиозно-философской академии.
С евразийцами у меня были личные отношения, и
они ко мне относились хорошо, искали во мне поддержку
от нападений старой эмиграции.
Западные христиане, католики и протестанты, были также охвачены религиозной реакцией, хотя, в отличие
от русских православных, в форме высоко культурной,
они двигались потребностью возврата назад, искали твердого авторитета и традиции.
Еще на наших интерконфессиональных собраниях
он бывал неприятен и жесток с отцом Лабертоньером, который очень пострадал
от ортодоксов-томистов и терпеть не мог томизма.
Когда молодой француз говорил о пережитом
им кризисе, то обыкновенно это означало, что
он перешел
от одних писателей к другим, например,
от Пруста и Жида к Барресу и Клоделю.
В последние годы
он очень страдал
от болей и видел в этом религиозный смысл.
Они легко переходят
от рассмотрения вашей мысли к нравственному требованию
от вас, требованию подвига святости или революционного героизма в зависимости
от направления.
Герцен был разочарован в Западе после революции 48 года,
он оттолкнулся
от мещанства Запада.
Я, правда, давно получил по наследству
от отца железные рудники в Польше, на земле
его упраздненного польским правительством майората.
Только Ориген был вполне свободен
от садического элемента, и за это
он был осужден представителями ортодоксального садизма.
Жестокий эсхатологический элемент исходит и не
от самого Иисуса Христа,
он приписан Иисусу Христу теми, у кого
он соответствует
их природе.
Если нет Бога, то есть если нет высшей сферы свободы, вечной и подлинной жизни, нет избавления
от необходимости мира, то нельзя дорожить миром и тленной жизнью в
нем.
Гениально у Н. Федорова то, что
он, может быть, первый сделал опыт активного понимания Апокалипсиса и признал, что конец мира зависит и
от активности человека.
Нужно совершенно отказаться
от той рационалистической идеи, что Бог есть мироправитель, что
Он царствует в этом природном мире, в мире феноменов, если употреблять гносеологическую терминологию.
Восприятие откровения, которое всегда двучленно, — ступенно,
оно зависит
от структуры сознания.
Неточные совпадения
Деревня, где скучал Евгений, // Была прелестный уголок; // Там друг невинных наслаждений // Благословить бы небо мог. // Господский дом уединенный, // Горой
от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред
ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Она, взглянуть назад не смея, // Поспешный ускоряет шаг; // Но
от косматого лакея // Не может убежать никак; // Кряхтя, валит медведь несносный; // Пред
ними лес; недвижны сосны // В своей нахмуренной красе; // Отягчены
их ветви все // Клоками снега; сквозь вершины // Осин, берез и лип нагих // Сияет луч светил ночных; // Дороги нет; кусты, стремнины // Метелью все занесены, // Глубоко в снег погружены.
Перескажу простые речи // Отца иль дяди-старика, // Детей условленные встречи // У старых лип, у ручейка; // Несчастной ревности мученья, // Разлуку, слезы примиренья, // Поссорю вновь, и наконец // Я поведу
их под венец… // Я вспомню речи неги страстной, // Слова тоскующей любви, // Которые в минувши дни // У ног любовницы прекрасной // Мне приходили на язык, //
От коих я теперь отвык.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За
ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты,
от кого я пьян бывал!
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, //
Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. //
Он рыться не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, //
От Ромула до наших дней, // Хранил
он в памяти своей.