Неточные совпадения
Когда я, будучи марксистом, сидел в салоне Браницкой, то
не предполагал, что из марксизма могут произойти
такие плоды.
И это относится
не только ко мне, но в
такой же степени к другим.
Но он периодически опускался,
не брился,
не мылся, одевался
так, что производил впечатление оборванца.
Вероятно, из гордости я себя держал
так, чтобы
не было и поводов для наказания.
Внешне я
не только
не старался подчеркнуть свою особенность, но наоборот, всегда старался сделать вид, притвориться, что я
такой же, как другие люди.
Я, в сущности,
не любил
так называемой «жизни», в молодости еще меньше, чем теперь.
Думаю, что моя нелюбовь к
так называемой «жизни» имеет
не физиологические, а духовные причины, даже
не душевные, а именно духовные.
Я
не мог мыслить
так, что «плоть» греховна или «плоть» свята, я мог мыслить лишь о том, есть ли «плоть» отрицание свободы и насилие или нет.
Я никогда
не искал известности и славы людской, которая
так пленяла князя Андрея и самого Л. Толстого.
Я
не принадлежал к
так называемым «душевным» людям.
Трудно было то, что я никогда
не умел, как многие, идеализировать и поэтизировать
такие состояния, как тоска, отчаяние, противоречия, сомнение, страдание.
Такое отношение к жизни приводило к тому, что я
не обладал искусством жить,
не умел использовать жизни.
В
такой радикальной форме этого, кажется,
не делал ни один философ.
С детства я решил, что никогда
не буду служить,
так как никогда
не соглашусь подчиниться никакому начальству.
Я
не вижу для него
такого последователя, с которым он вскоре
не порвал бы или которого сам бы
не вдохновил на разрыв…
Этот разрыв принял у меня
такие формы, что я одно время предпочитал поддерживать отношения с евреями, по крайней мере, была гарантия, что они
не дворяне и
не родственники.
Я
не склонен к сомнению, но иногда приходила в голову
такая кошмарная мысль: а что если права рабья ортодоксия, — тогда я погиб.
Леонардо да Винчи говорит, что половые органы
так уродливы, что род человеческий прекратился бы, если бы люди
не впадали в состояние одержимости (
не помню точно выражения, но таков смысл).
Тут я
не только согласен с Вл. Соловьевым, но думал
так всегда, до чтения Вл. Соловьева, и еще более
так чувствовал.
Половой пантеизм, который
так блестяще защищал Розанов,
не есть эрос, это возврат к языческому полу.
Я
не знаю
такой даты в своей жизни.
Но я никогда
не любил
так называемых великих исторических деятелей, деятелей государственной власти, завоевателей.
Я никогда
не видел в них подлинного величия и отрицал возможность гениальности, связанной с
такой низменной сферой, как государство.
Многое хотелось бы
не видеть
так ясно и
так близко.
Хотя я очень многим обязан немецкой идеалистической философии, но я никогда
не был ей школьно привержен и никогда в
таком смысле
не принадлежал ни к какой школе.
Хотя я никогда
не был человеком школы, но в философии я все-таки более всего прошел школу Канта, более самого Канта, чем неокантианцев.
Сначала я себе это формулировал
так, что есть первичное бытие до процесса рационализации и что оно и есть подлинное бытие, которое познаваемо
не через понятие.
Странно, что периоды ослабления творчества и охлаждения у меня чаще бывали в молодости, особенно один
такой период был, и их почти
не было под старость, когда я написал наиболее значительные свои книги.
Независимость и неприспособляемость для меня
так естественны, что я
не видел в этом никакой особенной заслуги.
У меня всю жизнь было абсолютное презрение к
так называемому «общественному мнению», каково бы оно ни было, и я никогда с ним
не считался.
Когда я поступил в университет, это у меня доходило до того, что я более всего любил общество евреев,
так как имел, по крайней мере, гарантию, что они
не дворяне и
не родственники.
Я до
такой степени терроризовал мою мать тем, чтобы она никогда
не употребляла слова жид, что она даже
не решалась говорить еврей и говорила «израелит».
В
такой форме эта настроенность впоследствии у меня
не повторялась.
Интересно, что христианский период моей жизни
такого рода закала
не создавал.
Но я чувствовал глубокий разрыв
не только с дворянским обществом, но и с
так называемым либеральным и даже радикальным обществом, которое все-таки было обществом легальным, которое пользовалось благами жизни,
не подвергаясь никаким опасностям, несмотря на свою оппозиционность.
Шли на демонстрацию с
таким чувством, что, может быть, будут стрелять и что
не все вернутся живыми.
Я никогда
не испытывал больше
такого чувства связи с communauté [Сообщество, коллектив (фр.).], я был наименее индивидуалистически настроен.
У нас совсем
не было
такого чувства, что мы провалились, наоборот, настроение у нас было победное, нам казалось, что начинается новая эра в освободительном движении, что повсюду, и даже в Западной Европе, будет резонанс на наш арест.
Да я и
не испытывал особенных страданий от жизни в Вологде, мне даже нравился этот старинный северный городок, очень своеобразный и для меня новый,
так как я
не знал великорусского севера.
По поводу моей статьи князь С. Трубецкой сказал, что
не согласился бы участвовать в сборнике, если бы знал, что там будет
такая ницшеанская статья.
Поколение после революции 1905 года уже
не знало
такого рода конфликтов, многое уже было завоевано для духовной культуры.
Через несколько номеров журнала оказалось, что в
таком эклектическом виде «Новый путь» дальше существовать
не может, и был создан новый журнал «Вопросы жизни», просуществовавший всего один год в трудных условиях начинающейся революции.
Я
не всегда понимаю, почему все
так сложилось.
По характеру своему я совсем
не подходил к
такого рода «мы».
У Розанова, проблематика которого
не носит
такого ментально-литературного характера, «плоть» и «пол» означали возврат к до-христианству, к юдаизму и язычеству.
Мне казалось, что
такого рода мистический анархизм равнодушен к истине, утверждает свободу,
не связанную с истиной, и утверждает ее
не для личности.
Мне очень
не нравилось, что эта литературная среда
так легко приспособлялась к характеру революционной атмосферы 1905–1906 годов, в которой было много дурного.
Русский XIX век
не знал
таких людей.
Так было
не только в Религиозно-философских обществах, но и в спорах в частных домах, напоминавших споры западников и славянофилов 40 годов.
От Флоренского пошла и софиология, хотя он
не разработал и
не развил ее
так, как потом С. Булгаков.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Но в них
не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович
так же глуп, // Семен Петрович
так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё
так же смирен,
так же глух // И
так же ест и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов
не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого
такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
За что ж виновнее Татьяна? // За то ль, что в милой простоте // Она
не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что
так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели
не простите ей // Вы легкомыслия страстей?