Но значительная часть эмиграции так же ненавидит свободу и хочет ее истребить, так же проникнута элементарными идеями, так же подчиняет дух интересам политики, так же
не принимает наследия культурного ренессанса.
Неточные совпадения
Но я
не мог
принять никакого учебного заведения,
не мог
принять и университета.
Я
не согласен
принять никакой истины иначе, как от свободы и через свободу.
Этот разрыв
принял у меня такие формы, что я одно время предпочитал поддерживать отношения с евреями, по крайней мере, была гарантия, что они
не дворяне и
не родственники.
Я же хотел бороться в одиночку и никаких военных предписаний никогда
не соглашался
принять.
Я
принимал участие в комитете Союза освобождения сначала в Киеве, потом в Петербурге, но особенно активной роли по своему настроению
не играл и чувствовал страшную отчужденность от либерально-радикальной среды, большую отчужденность, чем от среды революционно-социалистической.
Мне трудно вполне
принять какую-либо политическую революцию потому, что я глубоко убежден в подлинной революционности личности, а
не массы, и
не могу согласиться на ту отмену свобод во имя свободы, которая совершается во всех революциях.
Я никак
не мог
принять вечных консервативных начал, вытекающих из сакрализации исторических тел благодатной божественной энергией.
Я никогда
не мог
принять откровения извне, из истории, из традиции.
Религиозную историю, религиозную традицию я мог
принять лишь как знаки совершающегося в глубине, как символику духа, как относительное, а
не абсолютное.
Религиозную жизнь я всегда
принимал не как воспитание и
не как судебный процесс, а как творчество.
Я никогда
не склонен был придавать особенного значения и тем социально выраженным «объективным» начинаниям, в которых сам
принимал участие и бывал инициатором.
Они, в сущности,
не могут
принять Шекспира, Гёте, Бетховена.
В них
принимали участие левые элементы интеллигенции, но
не экстремистские.
Я
принимал очень активное участие в правлении всероссийского Союза писателей, был товарищем председателя Союза и больше года замещал председателя, который по тактическим соображениям
не избирался.
Я согласился бы
принять коммунизм социально, как экономическую и политическую организацию, но
не согласился его
принять духовно.
Деятельность в русской среде за границей мне была мучительна всегда, я совсем
не подходил к атмосфере, я обманывал все ожидания, меня
принимали не за того, кем я действительно был.
Но ненависть к Фоме Аквинату
принимала у него почти маниакальные формы, он его
не считал христианином.
Много раз в моей жизни у меня бывала странная переписка с людьми, главным образом с женщинами, часто с такими, которых я так никогда и
не встретил. В парижский период мне в течение десяти лет писала одна фантастическая женщина, настоящего имени которой я так и
не узнал и которую встречал всего раза три. Это была женщина очень умная, талантливая и оригинальная, но близкая к безумию. Другая переписка из-за границы
приняла тяжелый характер. Это особый мир общения.
Ни в каких начинаниях, хотя бы отдаленно связанных с немцами, я
не соглашался
принимать участия.
Человек
не должен никакой власти безоговорочно
принимать, это было бы рабьим состоянием.
Полились целые потоки расспросов, допросов, выговоров, угроз, упреков, увещаний, так что девушка бросилась в слезы, рыдала и не могла понять ни одного слова; швейцару дан был строжайший приказ
не принимать ни в какое время и ни под каким видом Чичикова.
Когда я подошел к ней, она рассеянно слушала Грушницкого, который, кажется, восхищался природой, но только что завидела меня, она стала хохотать (очень некстати), показывая, будто меня
не примечает.
Неточные совпадения
Задумчивость, ее подруга // От самых колыбельных дней, // Теченье сельского досуга // Мечтами украшала ей. // Ее изнеженные пальцы //
Не знали игл; склонясь на пяльцы, // Узором шелковым она //
Не оживляла полотна. // Охоты властвовать
примета, // С послушной куклою дитя // Приготовляется шутя // К приличию, закону света, // И важно повторяет ей // Уроки маменьки своей.
Минуты две они молчали, // Но к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, //
Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я
не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; //
Примите исповедь мою: // Себя на суд вам отдаю.
И чье-нибудь он сердце тронет; // И, сохраненная судьбой, // Быть может, в Лете
не потонет // Строфа, слагаемая мной; // Быть может (лестная надежда!), // Укажет будущий невежда // На мой прославленный портрет // И молвит: то-то был поэт! //
Прими ж мои благодаренья, // Поклонник мирных аонид, // О ты, чья память сохранит // Мои летучие творенья, // Чья благосклонная рука // Потреплет лавры старика!
Она его
не замечает, // Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно дома
принимает, // В гостях с ним молвит слова три, // Порой одним поклоном встретит, // Порою вовсе
не заметит; // Кокетства в ней ни капли нет — // Его
не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин начинает: // Ей иль
не видно, иль
не жаль; // Онегин сохнет, и едва ль // Уж
не чахоткою страдает. // Все шлют Онегина к врачам, // Те хором шлют его к водам.
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? // За то ль, что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, // Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, // Что ум, любя простор, теснит, // Что слишком часто разговоры //
Принять мы рады за дела, // Что глупость ветрена и зла, // Что важным людям важны вздоры, // И что посредственность одна // Нам по плечу и
не странна?