Об его книге «Столп и утверждение истины», книге блестящей, имевшей большой успех и влияние в некоторых кругах, я
написал статью под названием «Стилизованное православие».
Неточные совпадения
Я мало интересовался тем, что обо мне
пишут, часто даже не читал
статей о себе.
Под философским призванием я понимал совсем не то, что я специализируюсь на какой-то дисциплине знания,
напишу диссертацию,
стану профессором.
Рано почувствовав призвание философа, я никогда не имел желания идти академическим путем,
стать почтенным профессором,
писать философские диссертации и исследования, далекие от жизненной борьбы.
За это время я начал
писать,
написал свою первую
статью и первую книгу «Субъективизм и индивидуализм в общественной философии».
Он очень приветствовал мою
статью и
писал мне, что возлагает большие надежды на русских марксистов для дальнейшего теоретического развития марксизма.
Потом я знал долгий период непопулярности, когда на меня исключительно нападали и
писали обо мне ругательные
статьи.
Я даже
написал о них под псевдонимом
статью в «Освобождении».
О моей книге «Смысл творчества» Розанов
написал четырнадцать
статей.
Я как-то
написал о нем
статью «О вечно бабьем в русской душе».
Я очень ценил его романы «Серебряный голубь» и «Петербург»,
написал о них две
статьи, в которых даже преувеличил их качества.
Он
стал штейнерианцем, но в известный момент
стал смертельным врагом Штейнера и
писал о нем ужасные вещи, потом опять вернулся в лоно штейнерианства.
По поводу дела имяславцев на Афоне, в котором принимала участие русская иерархия и дипломатия, я
написал негодующую
статью «Гасители Духа», направленную против Святейшего Синода.
Он
писал обо мне
статьи, в которых очень высоко оценивал мою мысль.
Я очень интересовался Л. Блуа и давно уже
написал о нем
статью, которая впервые обратила на него внимание в России.
В журнале почти исключительно
писала молодежь, и лишь изредка появлялись
статьи старшего поколения, Маритена, мои и других.
Он особенно ценил Ясперса и
написал о нем большую
статью.
Мережковский
писал против меня грубые
статьи.
И потом вдруг
написал против меня отвратительную по тону
статью в очень враждебной мне газете.
Когда произошел конфликт между Московской Патриаршей церковью и зарубежной церковью, возглавленной митрополитом Евлогием, я решительно присоединился к Московской Патриаршей церкви и
написал свирепую
статью «Вопль русской церкви».
По поводу истории с Г. П. Федотовым я
написал в «Пути» резкую
статью «Существует ли в православии свобода совести?», которая поссорила меня с профессорами Богословского института и создала затруднения для «Пути».
— Э! Какие выдумки! — отвечал Тарантьев. — Чтоб я
писать стал! Я и в должности третий день не пишу: как сяду, так слеза из левого глаза и начнет бить; видно, надуло, да и голова затекает, как нагнусь… Лентяй ты, лентяй! Пропадешь, брат, Илья Ильич, ни за копейку!
И Левин стал осторожно, как бы ощупывая почву, излагать свой взгляд. Он знал, что Метров
написал статью против общепринятого политико-экономического учения, но до какой степени он мог надеяться на сочувствие в нем к своим новым взглядам, он не знал и не мог догадаться по умному и спокойному лицу ученого.
Он решил
написать статью, которая бы вскрыла символический смысл этих похорон. Нужно рассказать, что в лице убитого незначительного человека Москва, Россия снова хоронит всех, кто пожертвовал жизнь свою борьбе за свободу в каторге, в тюрьмах, в ссылке, в эмиграции. Да, хоронили Герцена, Бакунина, Петрашевского, людей 1-го марта и тысячи людей, убитых девятого января.
Неточные совпадения
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете // В любви до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад
писать и я, // Уверен будучи душою, // Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И что потом с улыбкой злою // Не
станут важно разбирать, // Остро иль нет я мог соврать.
Во владельце
стала заметнее обнаруживаться скупость, сверкнувшая в жестких волосах его седина, верная подруга ее, помогла ей еще более развиться; учитель-француз был отпущен, потому что сыну пришла пора на службу; мадам была прогнана, потому что оказалась не безгрешною в похищении Александры Степановны; сын, будучи отправлен в губернский город, с тем чтобы узнать в палате, по мнению отца, службу существенную, определился вместо того в полк и
написал к отцу уже по своем определении, прося денег на обмундировку; весьма естественно, что он получил на это то, что называется в простонародии шиш.
Мавра ушла, а Плюшкин, севши в кресла и взявши в руку перо, долго еще ворочал на все стороны четвертку, придумывая: нельзя ли отделить от нее еще осьмушку, но наконец убедился, что никак нельзя; всунул перо в чернильницу с какою-то заплесневшею жидкостью и множеством мух на дне и
стал писать, выставляя буквы, похожие на музыкальные ноты, придерживая поминутно прыть руки, которая расскакивалась по всей бумаге, лепя скупо строка на строку и не без сожаления подумывая о том, что все еще останется много чистого пробела.
— Моя
статья? В «Периодической речи»? — с удивлением спросил Раскольников, — я действительно
написал полгода назад, когда из университета вышел, по поводу одной книги одну
статью, но я снес ее тогда в газету «Еженедельная речь», а не в «Периодическую».
— Ну, вот и увидишь!.. Смущает она меня, вот увидишь, увидишь! И так я испугалась: глядит она на меня, глядит, глаза такие, я едва на стуле усидела, помнишь, как рекомендовать начал? И странно мне: Петр Петрович так об ней
пишет, а он ее нам рекомендует, да еще тебе!
Стало быть, ему дорога!