Впоследствии я
написал книги, которые формально я ставлю выше, в которых мысль была более развита и более последовательна, терминология была более точна, но в книге «Смысл творчества» я поднялся до высшей точки творческого горения.
Неточные совпадения
Мной руководило желание
написать эту
книгу с наибольшей простотой и прямотой, без художественного завуалирования.
Когда речь идет о любви между двумя, то всякий третий лишний,
писал я в
книге «О назначении человека».
Каждую
книгу я хотел бы
написать наново.
Странно, что периоды ослабления творчества и охлаждения у меня чаще бывали в молодости, особенно один такой период был, и их почти не было под старость, когда я
написал наиболее значительные свои
книги.
Поэтому я хочу еще
написать метафизику, которая, конечно, не будет рациональной системой [Сейчас уже издана моя новая
книга, которая целостно выражает мою метафизику: “Опыт эсхатологической метафизики.
За это время я начал
писать,
написал свою первую статью и первую
книгу «Субъективизм и индивидуализм в общественной философии».
Об этой
книге много
писали.
Он решил
написать предисловие к моей первой
книге.
О моей
книге «Смысл творчества» Розанов
написал четырнадцать статей.
Об его
книге «Столп и утверждение истины»,
книге блестящей, имевшей большой успех и влияние в некоторых кругах, я
написал статью под названием «Стилизованное православие».
Эту главу мне труднее
писать, чем все остальные главы
книги.
Там я
написал часть
книги «Смысл творчества».
Много
писал о
книге лишь В. Розанов.
Я
написал четыре
книги, между прочим, важную для меня
книгу «Смысл истории» и философскую
книгу о Достоевском.
Он помог напечатанию на немецком языке моей
книги «Смысл истории» и
написал к ней предисловие.
Он
написал против Жида целую
книгу, которая отразила борьбу религиозной истины с дружбой.
Я
написал ряд философских
книг, которые считаю для себя наиболее значительными.
Самые существенные мысли на эту тему я изложил в заключительной главе моей
книги «О назначении человека», и я это причисляю, может быть, к самому важному из всего, что я
написал.
Все это связано для меня с основной философской проблемой времени, о которой я более всего
писал в
книге «Я и мир объектов».
В конце XIX и начале XX века считали огромным достижением в познании человека, в понимании писателей и разгадки написанных ими
книг, когда открыли, что человек может скрывать себя в своей мысли и
писать обратное тому, что он в действительности есть.
Жид
написал две
книги, в которых он говорит о себе и обнажает себя: художественную автобиографию Si le grain ne meurt [«Если зерно не умирает» (фр.).] и сравнительно недавно Journal.
Интересна попытка Гёте
написать о себе, озаглавив
книгу «Поэзия и правда моей жизни».
Он с большим сочувствием читал мою
книгу «Дух и реальность» и очень хорошо
написал обо мне в своей
книге о Ш. Пеги, он видел в моей идее об объективации некоторое родство с Пеги, что лишь отчасти верно.
Сейчас я
пишу статьи по разным актуальным вопросам, статьи не по политике, а по философии политики, но внутренне я живу замыслом философской
книги.
Всякий раз, когда я
пишу новую
книгу, я думаю, что меня, наконец, лучше поймут.
Не предвидели, кто
писал книгу, не понимают, кто читает ее, что нынешние люди не принимают в число своих знакомых никого, не имеющего такой души, и не имеют недостатка в знакомых и не считают своих знакомых ничем больше, как просто — напросто нынешними людьми, хорошими, но очень обыкновенными людьми.
Католические симпатии и уклоны, особенно выраженные, когда он
писал книгу «Россия и Вселенская Церковь», были выражением универсализма Вл. Соловьева.
Говорил он тоном и ритмом профессора, излагающего план своих работ, хотя профессором никогда не был, а всю свою жизнь читал и
писал книги, до поздней старости. Тогда он еще совсем не смотрел стариком и в волосах его седина еще не появлялась.
Власть в мире народилась прежде всего как власть магическая, [На этом очень настаивает Фрэзер, который
написал книгу о магическом происхождении царской власти.] и отношения властвования — магические отношения.
Неточные совпадения
Я помню, что в продолжение ночи, предшествовавшей поединку, я не спал ни минуты.
Писать я не мог долго: тайное беспокойство мною овладело. С час я ходил по комнате; потом сел и открыл роман Вальтера Скотта, лежавший у меня на столе: то были «Шотландские пуритане»; я читал сначала с усилием, потом забылся, увлеченный волшебным вымыслом… Неужели шотландскому барду на том свете не платят за каждую отрадную минуту, которую дарит его
книга?..
— Моя статья? В «Периодической речи»? — с удивлением спросил Раскольников, — я действительно
написал полгода назад, когда из университета вышел, по поводу одной
книги одну статью, но я снес ее тогда в газету «Еженедельная речь», а не в «Периодическую».
Обломов сидит с
книгой или
пишет в домашнем пальто; на шее надета легкая косынка; воротнички рубашки выпущены на галстук и блестят, как снег. Выходит он в сюртуке, прекрасно сшитом, в щегольской шляпе… Он весел, напевает… Отчего же это?..
Он уж прочел несколько
книг. Ольга просила его рассказывать содержание и с неимоверным терпением слушала его рассказ. Он
написал несколько писем в деревню, сменил старосту и вошел в сношения с одним из соседей через посредство Штольца. Он бы даже поехал в деревню, если б считал возможным уехать от Ольги.
— Знаешь что, Илья? — сказал Штольц. — Ты рассуждаешь, точно древний: в старых
книгах вот так всё
писали. А впрочем, и то хорошо: по крайней мере, рассуждаешь, не спишь. Ну, что еще? Продолжай.