Неточные совпадения
В моей молодости благорасположенные ко мне
люди меня называли «любимец женщин и
богов».
Неприятие любой земной тирании влечет его к
Богу; при условии, однако, что этот
Бог — тоже свободолюбец и вольнодумец, почти анархист: «Спасение, которое не было бы свободным и не исходило бы от
человека свободного, ничего не сказало бы нам», — говорит
Бог — Пеги в «Невинных святых» (фр.).
Невозможность для
человека высокого сознания признать и узнать
Бога, может быть, есть лишь невозможность принять
человека, верующего в
Бога, его искажающие идеи о
Боге, отражающие его собственное рабство, его жесты благочестия.
Нельзя принять
Бога, если
Бог сам не принимает на себя страданий мира и
людей, если Он не есть
Бог жертвенный.
Человек подымается на высоту, восходит к
Богу.
Основную свою интуицию о
человеке, о нужде
Бога в творческом акте
человека я выразил в самой значительной книге своего прошлого «Смысл творчества.
Социальные категории власти и господства я считаю непереносимыми на
Бога и Его отношение к
человеку и миру.
Западные культурные
люди мало верили в возможность решить вопрос о
Боге и после споров расходились вовремя.
Величавость и торжественность греческой трагедии определялась тем, что
люди поставлены перед роком, то есть тайной, и что с
людьми действуют и
боги.
Бог открывает Себя миру, Он открывает Себя в пророках, в Сыне, в Духе, в духовной высоте
человека, но
Бог не управляет этим миром, который есть отпадение во внешнюю тьму.
Откровение
Бога миру и
человеку есть откровение эсхатологическое, откровение Царства Божьего, а не царства мира.
Государство есть довольно низменное явление мировой действительности, и ничто, похожее на государство, не переносимо на отношения между
Богом и
человеком и миром.
Искупительные страдания Сына Божьего есть не примирение
Бога с
человеком, а примирение
человека с
Богом.
Человек есть существо, целиком зависимое от природы и общества, от мира и государства, если нет
Бога.
Если есть
Бог, то
человек есть существо, духовно независимое.
И отношение к
Богу определяется не как зависимость
человека, а как его свобода.
Существует соизмеримость между
человеком и
Богом в вечной человечности
Бога.
Человек вкоренен в
Боге, как
Бог вкоренен в
человеке.
Эта первичная истина затемнена и даже закрыта падшестью
человека, его экстериоризацией, его отпадением не только от
Бога, но и от собственной человеческой природы.
Вот как я осознал для себя основной миф христианской богочеловечности: это есть тайна двойного рождения, рождения
Бога в
человеке и рождения
человека в
Боге.
В
Боге есть нужда в
человеке, в творческом ответе
человека на божественный зов.
Германская мистика глубоко сознала ту тайну, что не только
человек не может жить без
Бога, но и
Бог не может жить без
человека.
Такого рода сознание противоположно сознанию, которое понимает отношения между
Богом и
человеком как судебный процесс.
В антропософии, которую я знал лучше и по книгам и по
людям, я не находил
человека,
человек растворялся в космических планах, как в теософии я не находил
Бога,
Бог также растворялся в космических планах.
Моя религиозная драма прежде всего в том, что я очень мучительно переживаю обычные, ставшие ортодоксальными понятия о
Боге и об отношении
Бога и
человека.
Я не сомневаюсь в существовании
Бога, но у меня бывают мгновения, когда приходит в голову кошмарная мысль, что они, ортодоксы, мыслящие отношения между
Богом и
человеком социоморфически, как отношения между господином и рабом, правы, и тогда все погибло, погиб и я.
В пределе религий кошмар грезится, как явление злого
Бога, который из рабства мыслится
людьми как добрый.
Этому противополагается иной религиозный опыт —
Бог не понят
человеком,
Бог ждет от
человека дерзновенного творческого ответа.
Но благодать исходит от
Бога, сверху, снизу же, от
человека, исходит лишь переживание греховности и ничтожества
человека.
Для уяснения моей мысли очень важно понять, что для меня творчество
человека не есть требование
человека и право его, а есть требование
Бога от
человека и обязанность
человека.
Бог ждет от
человека творческого акта как ответа
человека на творческий акт
Бога.
Свобода
человека есть требование
Бога от
человека, обязанность
человека по отношению к
Богу.
Но
Бог не мог открыть
человеку то, что
человек должен открыть
Богу.
Идея
Бога о
человеке бесконечно выше традиционных ортодоксальных понятий о
человеке, порожденных подавленным и суженным сознанием.
Человек ждет рождения в нем
Бога.
Бог ждет рождения в Нем
человека.
Необычайно дерзновенна мысль, что
Бог нуждается в
человеке, в ответе
человека, в творчестве
человека.
Любящий (
Бог) не может существовать без любимого (
человека) — об этом невозможно мыслить в рациональных понятиях, на этом нельзя построить рациональной онтологии, мыслить можно лишь символически, и символическое мышление может означать лишь приближение к Тайне.
В конце концов
человек приучается созерцать не
Бога, а грех, медитировать над тьмой, а не над светом.
Пережитое мною откровение творчества, которое есть откровение
человека, а не
Бога, нашло себе выражение в книге «Смысл творчества.
Творчество есть ответ
человека на призыв
Бога.
В глубине это есть дерзновенное сознание о нужде
Бога в творческом акте
человека, о Божьей тоске по творящему
человеку.
Божье творчество с
человеком, человеческое творчество с
Богом.
Я теперь часто повторяю: «
Бог человечен,
человек же бесчеловечен».
Вера в
человека, в человечность есть вера в
Бога, и она не требует иллюзий относительно
человека.
Человек может давать ответ не на призывы
Бога, а на призыв Сатаны.
Совесть есть глубина личности, где
человек соприкасается с
Богом.
Но убитым оказался не только
Бог, убитым оказался и
человек, и возник жуткий образ сверхчеловека.
У греков бессмертны были
боги,
человек же был смертен.
Интересно, что Ницше опять возвращается к греческому сознанию, у него бессмертен не
человек,
человек обречен на исчезнование, у него бессмертен новый
бог, сверхчеловек, да и то не по-настоящему.
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные
люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай
Бог им долги дни!
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы
людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил
Бог свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.
— Мне совестно наложить на вас такую неприятную комиссию, потому что одно изъяснение с таким
человеком для меня уже неприятная комиссия. Надобно вам сказать, что он из простых, мелкопоместных дворян нашей губернии, выслужился в Петербурге, вышел кое-как в
люди, женившись там на чьей-то побочной дочери, и заважничал. Задает здесь тоны. Да у нас в губернии, слава
богу, народ живет не глупый: мода нам не указ, а Петербург — не церковь.
Что думал он в то время, когда молчал, — может быть, он говорил про себя: «И ты, однако ж, хорош, не надоело тебе сорок раз повторять одно и то же», —
Бог ведает, трудно знать, что думает дворовый крепостной
человек в то время, когда барин ему дает наставление.
Надворные советники, может быть, и познакомятся с ним, но те, которые подобрались уже к чинам генеральским, те,
бог весть, может быть, даже бросят один из тех презрительных взглядов, которые бросаются гордо
человеком на все, что ни пресмыкается у ног его, или, что еще хуже, может быть, пройдут убийственным для автора невниманием.