Неточные совпадения
Когда умерла бабушка и меня привели на ее похороны, мне
было лет шесть, я
был поражен, что она лежала в гробу в монашеском облачении и ее хоронили по монашескому обряду.
Там всегда жили мои родители, там
был у них дом, проданный,
когда я
был еще мальчиком.
Когда я
был в ссылке в Вологде, то побил палкой чиновника Губернского правления за то, что тот преследовал на улице знакомую мне барышню.
Моя няня умерла в глубокой старости,
когда мне
было около четырнадцати лет.
Родовое имение моего отца
было продано,
когда я
был еще ребенком, и
был куплен в Киеве дом с садом.
Я всегда чувствовал большое несоответствие между мной и стилем Браницких, хотя графиня Браницкая, светски умная и с большим шармом,
была со мной очень мила и тогда,
когда я
был уже марксистом и приезжал после споров с Луначарским.
Когда я,
будучи марксистом, сидел в салоне Браницкой, то не предполагал, что из марксизма могут произойти такие плоды.
Мои способности обнаруживались лишь тогда,
когда умственный процесс шел от меня,
когда я
был в активном и творческом состоянии, и я не мог обнаружить способностей,
когда нужно
было пассивное усвоение и запоминание,
когда процесс шел извне ко мне.
И у меня
была антипатия к военным и всему военному, я всю жизнь приходил в плохое настроение,
когда на улице встречал военного.
Когда мне
было около 9 лет, ко мне приезжал казак, он обучал меня верховой езде, мы ездили за город.
Меня огорчало, что потом наступили времена,
когда трудно
было ездить верхом.
В обыденной жизни я
был скорее робок, неумел, не самоуверен и
был мужествен и храбр лишь
когда речь шла об идейной борьбе или в минуты серьезной опасности.
Вернее
было бы сказать, что я люблю не жизнь, а экстаз жизни,
когда она выходит за свои пределы.
Я никогда не любил рассказов об эмоциональной жизни людей, связанных с ролью любви; для меня всегда
было в этом что-то неприятное, мне всегда казалось, что это меня не касается, у меня не
было интереса к этому, даже
когда речь шла о близких людях.
Когда мне кто-нибудь говорил, что воздержание от мясной пищи дается трудной борьбой, то мне это
было мало понятно, потому что у меня всегда
было отвращение к мясной пище, и я должен
был себя пересиливать, чтобы
есть мясо.
У меня
была страшная тоска,
когда он
был болен.
Вследствие моей скрытности и способности иметь внешний вид, не соответствующий тому, что
было внутри меня, обо мне в большинстве случаев слагалось неверное мнение и тогда,
когда оно
было благоприятным, и тогда,
когда оно
было неблагоприятным.
Я читал Шопенгауера, Канта и Гегеля,
когда мне
было четырнадцать лет.
Я делался нетерпим,
когда затрагивалась тема, с которой в данный момент связана
была для меня борьба.
Я тосковал и
был пессимистически настроен и тогда,
когда внешне казался веселым, улыбался, проявлял большую живость.
Сумерки — переходное состояние между светом и тьмой,
когда источник дневного света уже померк, но не наступило еще того иного света, который
есть в ночи, или искусственного человеческого света, охраняющего человека от стихии тьмы, или света звездного.
Проблема отношений свободы и социализма очень остро мной переживалась, и в молодости у меня
были минуты,
когда я испытывал смертельную тоску перед лицом этой проблемы.
Предчувствия возможности большевизма у меня очень рано
были, еще
когда я вращался в маркистской среде.
Был им и тогда,
когда делал максимальные усилия смиряться.
Были годы,
когда я вел идейную борьбу с жалостливостью.
Жгучую, пронизывающую жалость испытывал я часто,
когда смотрел в глаза животных:
есть выражение глаз страдающих животных, которое нельзя вынести.
Были годы,
когда сильнее
было «ницшевское», но «толстовское», в конце концов, оказалось сильнее.
Мое мышление
было утвердительным, оно
было таким и тогда,
когда оно бывало критическим.
Когда отрицают существование Бога на том основании, что мировая и человеческая жизнь полна зла и страдания (проблема теодицеи), то в этом нет никакого интеллектуально-познавательного аргумента против существования Бога, а
есть лишь выражение страстного эмоционального состояния, заслуживающего, впрочем, большого сочувствия.
Настоящая любовь возникает,
когда встреча не случайна и
есть встреча суженого и суженой.
У меня всегда
было странное впечатление неловкости,
когда я смотрел на мужа и жену, как будто бы я подсмотрел что-то, что мне не следует видеть и о чем не следует знать.
У меня бывали периоды больших подъемов,
когда я бывал близок к переживанию экстаза, и
были периоды более охлажденные,
когда я опускался ниже,
были времена ослабления творческого горения.
Я говорил уже, что читал «Критику чистого разума» Канта и «Философию духа» Гегеля,
когда мне
было четырнадцать лет.
Были годы,
когда для меня приобрел особое значение Я.
Странно, что периоды ослабления творчества и охлаждения у меня чаще бывали в молодости, особенно один такой период
был, и их почти не
было под старость,
когда я написал наиболее значительные свои книги.
Я мог заниматься философией, думать, писать, читать при всех условиях,
когда у меня
было 39° температуры,
когда бомбы падали около нашего дома (осенью 17 года),
когда случались несчастья.
Когда я встречался с этой реакцией против романтизма, явлением глубоко реакционным, то я сознавал себя романтиком и готов
был воевать за романтизм, видя в нем выражение человека и человечности.
Но совершенно другой вид у него
был,
когда его видели в тюрьме и при допросах.
Мне метафизически присуща анархическая, персоналистически-анархическая тенденция, она так же присуща мне сейчас, как
была присуща,
когда я
был мальчиком и юношей.
Было время,
когда меня соблазняло вычитанное из «Бесов» — аристократ в революции обаятелен.
Так
было и
когда я
был арестован в советский период.
Но состояние, которое испытал я и многие другие,
когда социал-демократы в большом количестве
были водворены в тюрьму, заключало в себе что-то совсем особенное, что сейчас должно казаться смешным.
Когда я читал свой первый публичный доклад, который
был главой моей книги «Субъективизм и индивидуализм в общественной философии», то мне сделали настоящую овацию.
Моя первая книга «Субъективизм и индивидуализм в общественной философии» вышла,
когда я
был в ссылке.
С П. Струве у меня
был момент близости,
когда у него обнаружился поворот к духу.
Но
когда я веду борьбу против насилия над свободой духа,
когда борюсь за попираемую ценность, то я бываю страшно нетерпим на этой почве и порываю с людьми, с которыми у меня
были дружеские связи.
Когда речь заходила о некоторых идеях, я бывал очень тяжел и со мной невозможно
было разговаривать.
Мережковский
был совершенно прав,
когда говорил о правде любви Анны и Вронского против неправды законника и фарисея Каренина.
Он себя чувствовал хорошо,
когда у него за ужином сидело несколько священников,
когда на столе
была огромная традиционная рыба.
Когда по моей инициативе
было основано в Петербурге Религиозно-философское общество, то на первом собрании я прочел доклад «Христос и мир», направленный против замечательной статьи Розанова «Об Иисусе Сладчайшем и о горьких плодах мира».
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, //
Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, //
Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
И скоро звонкий голос Оли // В семействе Лариных умолк. // Улан, своей невольник доли, //
Был должен ехать с нею в полк. // Слезами горько обливаясь, // Старушка, с дочерью прощаясь, // Казалось, чуть жива
была, // Но Таня плакать не могла; // Лишь смертной бледностью покрылось // Ее печальное лицо. //
Когда все вышли на крыльцо, // И всё, прощаясь, суетилось // Вокруг кареты молодых, // Татьяна проводила их.
Но вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я
был доволен, //
Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о тебе! // Москва… как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
Быть можно дельным человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде
был педант // И то, что мы назвали франт. // Он три часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, //
Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.