Трудно было то, что я никогда не умел,
как многие, идеализировать и поэтизировать такие состояния, как тоска, отчаяние, противоречия, сомнение, страдание.
Неточные совпадения
Как и
многие из этих людей, я вышел из дворянской среды и порвал с ней.
Хотя я очень
многим обязан немецкой идеалистической философии, но я никогда не был ей школьно привержен и никогда в таком смысле не принадлежал ни к
какой школе.
Мое во
многих отношениях привилегированное положение я часто переживал,
как вину.
Я не представлял себе,
как слишком
многие другие, что большая революция в России будет торжеством свободы и гуманности.
Но она не была поэтическим существом, была даже существом антипоэтическим,
как и
многие поэты той эпохи.
У Мережковского,
как и у
многих других русских того времени, ницшеанство связывалось с половым оргиазмом.
Но,
как я говорил уже, никогда не сливался вполне с этим движением моего времени, повторяю,
многое мне было чуждо.
Я не вижу ничего хорошего в том «дионисическом» вечере, вижу что-то противное,
как и во
многих явлениях того времени.
Я мог говорить о войне, о политике, об обыденной жизни так,
как будто бы я верил, подобно
многим людям, в первичную, подлинную реальность всего этого.
Я
много критиковал гуманизм в той его форме, в
какой он сложился в века новой истории.
Не думаю также, чтобы всю сферу оккультных явлений можно было бы отнести к действию сил демонических,
как думают
многие православные и католики.
Его толстовство не было узко сектантским и удушливым,
как у
многих других.
Он отлично говорил по-русски,
как и на
многих языках.
Я не любил, когда
многие иностранцы рассматривали меня, главным образом,
как автора «Нового средневековья».
Но Руссо имел большую заслугу в истории европейского человека,
как и романтизм вообще, — он
много сделал для разворачивания душевной жизни человека, для возникновения новой чувствительности.
Я очень ценил и ценю
многие мотивы русской религиозной мысли: преодоление судебного понимания христианства, истолкование христианства
как религии Богочеловечества,
как религии свободы, любви, милосердия и особой человечности, более, чем в западной мысли выраженное эсхатологическое сознание, чуждость инфернальной идее предопределения, искание всеобщего спасения, искание Царства Божьего и правды Его.
Но когда познающий субъект направляется на самого себя
как на предмет познания, то возникают трудности, на которые
много раз указывали и которые преувеличивали.
Остается последний, самый важный опыт, в котором
многое должно открыться и который не может быть описан ни в
какой автобиографии, это опыт смерти.
Но вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о тебе! // Москва…
как много в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
В службе они удержались на самых шатких местах, тогда
как многие, гораздо их умнейшие, не вытерпев, бросили службу из-за мелочных личных неприятностей, бросили вовсе или же, не ведая ничего, очутились в руках взяточников и плутов.
Оба сидели рядом, грустные и убитые, как бы после бури выброшенные на пустой берег одни. Он смотрел на Соню и чувствовал,
как много на нем было ее любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят. Да, это было странное и ужасное ощущение! Идя к Соне, он чувствовал, что в ней вся его надежда и весь исход; он думал сложить хоть часть своих мук, и вдруг теперь, когда все сердце ее обратилось к нему, он вдруг почувствовал и сознал, что он стал беспримерно несчастнее, чем был прежде.
Извольте продолжать, вам искренно признаюсь, // Такой же я, как вы, ужасный либерал! // И от того, что прям и смело объясняюсь, // Куда
как много потерял!..
Неточные совпадения
У ночи
много звезд прелестных, // Красавиц
много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, //
Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С
какою гордостью небесной // Земли касается она! //
Как негой грудь ее полна! //
Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, //
Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О
много,
много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил, не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, //
Как я с Онегиным моим.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы,
какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть, на
много дней.
Какие б чувства ни таились // Тогда во мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги прошлых лет! // В ту пору мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И в поэтический бокал // Воды я
много подмешал.
Хранили
многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на них живей. // Татьяна видит с трепетаньем, //
Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался он. // На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.