Неточные совпадения
Верно было бы сказать, что у меня есть напряженная устремленность к трансцендентному, к переходу
за грани
этого мира.
Это входит в мою борьбу
за право свободной и творческой мысли для себя.
Тоска по трансцендентному, по иному, чем
этот мир, по переходящему
за границы
этого мира.
Я вел борьбу
за свободу в детстве и юности и делал
это иногда с гневом и яростью.
Мне пришлось еще вести ту же борьбу
за свободу и
за достоинство личности в коммунистической революции, и
это привело к моей высылке из России.
Но размышляя о своей борьбе
за свободу, я должен признать, что
эта борьба часто увеличивала мое одиночество и мой конфликт с окружающим миром.
Это есть моральная антиномия, непреодолимая в нашем мировом эоне: нужно сострадать человеческим страданиям, жалеть все живущее и нужно принимать страдание, которое вызывается борьбой
за достоинство,
за качества,
за свободу человека.
Вместо
этого грозили адскими муками главным образом
за ереси,
за уклонения от доктрины,
за непослушание церковной иерархии и
за второстепенные грехи, признанные смертными, иногда
за мелочи, лишенные значения.
Я считаю большим приобретением уже то, что лет 30 тому назад я думал, что знаю гораздо больше, чем
это думаю о нынешнем состоянии моих знаний, хотя
за 30 лет мои знания очень возросли.
Когда я встречался с
этой реакцией против романтизма, явлением глубоко реакционным, то я сознавал себя романтиком и готов был воевать
за романтизм, видя в нем выражение человека и человечности.
Но в Вологде в
эти годы были в ссылке люди, ставшие потом известными: А.М. Ремизов, П.Е. Щеголев, Б.В. Савинков, Б.А. Кистяковский, приехавший
за ссыльной женой, датчанин Маделунг, впоследствии ставший известным датским писателем, в то время представитель масляной фирмы, А. Богданов, марксистский философ, и А.В. Луначарский, приехавший немного позже меня.
Это уже упомянутая статья «Борьба
за идеализм» и статья «Этическая проблема в свете философского идеализма», написанная в Вологде и напечатанная в сборнике «Проблемы идеализма», очень нашумевшем.
Я считал
это борьбой
за эмансипацию духа, долгое время подавленного.
Уже
за рубежом, в эмиграции, я вернулся на новых духовных основаниях к некоторым социальным идеям моей молодости, но об
этом речь впереди.
Но когда я веду борьбу против насилия над свободой духа, когда борюсь
за попираемую ценность, то я бываю страшно нетерпим на
этой почве и порываю с людьми, с которыми у меня были дружеские связи.
Но все
это выходит
за пределы моей книги, прежде всего философской.
Но
эта тема должна быть формулирована как борьба
за свободу и достоинство человека против неправды законничества и авторитета, унижающего человека.
Мережковский в
этом не шел
за ним.
Это было противно моему пафосу свободы и творчества человека, моей борьбе
за ценность личности.
Отчасти
это была расплата
за социальное равнодушие творцов духовной культуры.
Если бы я во что бы то ни стало стоял
за наименование, то я бы ему ответил: «Твой критерий формально верный, но ошибка твоя в утверждении, что православие
это ты, православие
это не ты, а я».
Это самоутверждение и гордыня скрываются и
за смирением.
Когда я попал
за границу и соприкоснулся с русской эмиграцией, то
это было одно из самых тяжелых впечатлений моей жизни.
Правда романтиков в недовольстве конечностью и закованностью
этого мира, в устремленности к тому, что лежит
за пределами рационального порядка.
У русских писателей, переходивших
за границы искусства, у Гоголя, у Л. Толстого, у Достоевского и многих других остро ставилась
эта тема.
Мне казалось, что настоящая жизнь —
за всем
этим.
Я даже горжусь
этими годами своей жизни и признаю
за ними особенное достоинство в моей биографии.
Я был убежден, что вина и ответственность
за ужасы революции лежат прежде всего на людях старого режима и что не им быть судьями в
этих ужасах.
Это подтверждается очень интересным письмом, которое я получил уже
за рубежом, в Париже, от одного молодого человека [Написано в 41 году.].
И именно в
эту ночь, единственную
за все лето, когда я ночевал в нашей московской квартире, явились с обыском и арестовали меня.
По приезде
за границу у меня явилась мысль создать что-то вроде продолжения московской Вольной академии духовной культуры и Религиозно-философских обществ, хотя
это и не должно было быть простым повторением старых учреждений.
Много раз в моей жизни у меня бывала странная переписка с людьми, главным образом с женщинами, часто с такими, которых я так никогда и не встретил. В парижский период мне в течение десяти лет писала одна фантастическая женщина, настоящего имени которой я так и не узнал и которую встречал всего раза три.
Это была женщина очень умная, талантливая и оригинальная, но близкая к безумию. Другая переписка из-за границы приняла тяжелый характер.
Это особый мир общения.
Этот конфликт достиг для меня особенной остроты в истории с Г. П. Федотовым, которого хотели удалить из Богословского института
за статьи в «Новой России», в которых видели «левый» уклон.
Но
это значило, что бессмертие признавалось лишь
за сверхчеловеческим, божественным, а не
за человеческим.
Эта истина о богочеловечности скрыта
за условными и символическими формами догмата.
И все-таки написанное в
этой главе выходит
за пределы философии и есть исповедание веры.
Но что
это было
за самопознание?
Он говорит о себе некрасивые, дурные вещи, в
этом за ним последовал Жид, но он все-таки считает себя по природе добрым, хорошим человеком, как и вообще человека, и упоен собой.
Это все та же идея мирового порядка и мировой гармонии,
за которыми признается примат над личностью.
Обыденная действительность и есть
это охлаждение, когда начинают господствовать интересы и борьба
за существование.
Я не думал о том, что исход может быть смертельный, и не испытывал страха, как об
этом свидетельствует самоотверженно ухаживавшая
за мной сестра милосердия Т.С. Ламперт, наш друг.
Это и есть трудная задача так называемой экзистенциальной философии, которая выходит
за пределы общеобязательного, объективированного, социализированного познания.
С
этим связано и то, что меня более всего мучило в направлениях, сложившихся в эмиграции
за последние два года.
На тревожный же и робкий вопрос Пульхерии Александровны, насчет «будто бы некоторых подозрений в помешательстве», он отвечал с спокойною и откровенною усмешкой, что слова его слишком преувеличены; что, конечно, в больном заметна какая-то неподвижная мысль, что-то обличающее мономанию, — так как он, Зосимов, особенно следит теперь
за этим чрезвычайно интересным отделом медицины, — но ведь надо же вспомнить, что почти вплоть до сегодня больной был в бреду, и… и, конечно, приезд родных его укрепит, рассеет и подействует спасительно, — «если только можно будет избегнуть новых особенных потрясений», прибавил он значительно.
Неточные совпадения
Он знак подаст — и все хлопочут; // Он пьет — все пьют и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; // Так, он хозяин,
это ясно: // И Тане уж не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям идет.
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте,
за мною. // Вот
это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со мной, бывало, в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил в дурачки. // Дай Бог душе его спасенье, // А косточкам его покой // В могиле, в мать-земле сырой!»
Но я плоды моих мечтаний // И гармонических затей // Читаю только старой няне, // Подруге юности моей, // Да после скучного обеда // Ко мне забредшего соседа, // Поймав нежданно
за полу, // Душу трагедией в углу, // Или (но
это кроме шуток), // Тоской и рифмами томим, // Бродя над озером моим, // Пугаю стадо диких уток: // Вняв пенью сладкозвучных строф, // Они слетают с берегов.
— Покупайте, Павел Иванович, — сказал он. —
За именье можно всегда дать
эту <цену>. Если вы не дадите
за него тридцать тысяч, мы с братом складываемся и покупаем.
— Управитель так и оторопел, говорит: «Что вам угодно?» — «А! говорят, так вот ты как!» И вдруг, с
этим словом, перемена лиц и физиогномии… «
За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.