Неточные совпадения
Верно было бы сказать, что у меня есть напряженная устремленность к трансцендентному, к переходу
за грани
этого мира.
Это входит в мою борьбу
за право свободной и творческой мысли для себя.
Тоска по трансцендентному, по иному, чем
этот мир, по переходящему
за границы
этого мира.
Я вел борьбу
за свободу в детстве и юности и делал
это иногда с гневом и яростью.
Мне пришлось еще вести ту же борьбу
за свободу и
за достоинство личности в коммунистической революции, и
это привело к моей высылке из России.
Но размышляя о своей борьбе
за свободу, я должен признать, что
эта борьба часто увеличивала мое одиночество и мой конфликт с окружающим миром.
Это есть моральная антиномия, непреодолимая в нашем мировом эоне: нужно сострадать человеческим страданиям, жалеть все живущее и нужно принимать страдание, которое вызывается борьбой
за достоинство,
за качества,
за свободу человека.
Вместо
этого грозили адскими муками главным образом
за ереси,
за уклонения от доктрины,
за непослушание церковной иерархии и
за второстепенные грехи, признанные смертными, иногда
за мелочи, лишенные значения.
Я считаю большим приобретением уже то, что лет 30 тому назад я думал, что знаю гораздо больше, чем
это думаю о нынешнем состоянии моих знаний, хотя
за 30 лет мои знания очень возросли.
Когда я встречался с
этой реакцией против романтизма, явлением глубоко реакционным, то я сознавал себя романтиком и готов был воевать
за романтизм, видя в нем выражение человека и человечности.
Но в Вологде в
эти годы были в ссылке люди, ставшие потом известными: А.М. Ремизов, П.Е. Щеголев, Б.В. Савинков, Б.А. Кистяковский, приехавший
за ссыльной женой, датчанин Маделунг, впоследствии ставший известным датским писателем, в то время представитель масляной фирмы, А. Богданов, марксистский философ, и А.В. Луначарский, приехавший немного позже меня.
Это уже упомянутая статья «Борьба
за идеализм» и статья «Этическая проблема в свете философского идеализма», написанная в Вологде и напечатанная в сборнике «Проблемы идеализма», очень нашумевшем.
Я считал
это борьбой
за эмансипацию духа, долгое время подавленного.
Уже
за рубежом, в эмиграции, я вернулся на новых духовных основаниях к некоторым социальным идеям моей молодости, но об
этом речь впереди.
Но когда я веду борьбу против насилия над свободой духа, когда борюсь
за попираемую ценность, то я бываю страшно нетерпим на
этой почве и порываю с людьми, с которыми у меня были дружеские связи.
Но все
это выходит
за пределы моей книги, прежде всего философской.
Но
эта тема должна быть формулирована как борьба
за свободу и достоинство человека против неправды законничества и авторитета, унижающего человека.
Мережковский в
этом не шел
за ним.
Это было противно моему пафосу свободы и творчества человека, моей борьбе
за ценность личности.
Отчасти
это была расплата
за социальное равнодушие творцов духовной культуры.
Если бы я во что бы то ни стало стоял
за наименование, то я бы ему ответил: «Твой критерий формально верный, но ошибка твоя в утверждении, что православие
это ты, православие
это не ты, а я».
Это самоутверждение и гордыня скрываются и
за смирением.
Когда я попал
за границу и соприкоснулся с русской эмиграцией, то
это было одно из самых тяжелых впечатлений моей жизни.
Правда романтиков в недовольстве конечностью и закованностью
этого мира, в устремленности к тому, что лежит
за пределами рационального порядка.
У русских писателей, переходивших
за границы искусства, у Гоголя, у Л. Толстого, у Достоевского и многих других остро ставилась
эта тема.
Мне казалось, что настоящая жизнь —
за всем
этим.
Я даже горжусь
этими годами своей жизни и признаю
за ними особенное достоинство в моей биографии.
Я был убежден, что вина и ответственность
за ужасы революции лежат прежде всего на людях старого режима и что не им быть судьями в
этих ужасах.
Это подтверждается очень интересным письмом, которое я получил уже
за рубежом, в Париже, от одного молодого человека [Написано в 41 году.].
И именно в
эту ночь, единственную
за все лето, когда я ночевал в нашей московской квартире, явились с обыском и арестовали меня.
По приезде
за границу у меня явилась мысль создать что-то вроде продолжения московской Вольной академии духовной культуры и Религиозно-философских обществ, хотя
это и не должно было быть простым повторением старых учреждений.
Много раз в моей жизни у меня бывала странная переписка с людьми, главным образом с женщинами, часто с такими, которых я так никогда и не встретил. В парижский период мне в течение десяти лет писала одна фантастическая женщина, настоящего имени которой я так и не узнал и которую встречал всего раза три.
Это была женщина очень умная, талантливая и оригинальная, но близкая к безумию. Другая переписка из-за границы приняла тяжелый характер.
Это особый мир общения.
Этот конфликт достиг для меня особенной остроты в истории с Г. П. Федотовым, которого хотели удалить из Богословского института
за статьи в «Новой России», в которых видели «левый» уклон.
Но
это значило, что бессмертие признавалось лишь
за сверхчеловеческим, божественным, а не
за человеческим.
Эта истина о богочеловечности скрыта
за условными и символическими формами догмата.
И все-таки написанное в
этой главе выходит
за пределы философии и есть исповедание веры.
Но что
это было
за самопознание?
Он говорит о себе некрасивые, дурные вещи, в
этом за ним последовал Жид, но он все-таки считает себя по природе добрым, хорошим человеком, как и вообще человека, и упоен собой.
Это все та же идея мирового порядка и мировой гармонии,
за которыми признается примат над личностью.
Обыденная действительность и есть
это охлаждение, когда начинают господствовать интересы и борьба
за существование.
Я не думал о том, что исход может быть смертельный, и не испытывал страха, как об
этом свидетельствует самоотверженно ухаживавшая
за мной сестра милосердия Т.С. Ламперт, наш друг.
Это и есть трудная задача так называемой экзистенциальной философии, которая выходит
за пределы общеобязательного, объективированного, социализированного познания.
С
этим связано и то, что меня более всего мучило в направлениях, сложившихся в эмиграции
за последние два года.
Он отвечал на все пункты даже не заикнувшись, объявил, что Чичиков накупил мертвых душ на несколько тысяч и что он сам продал ему, потому что не видит причины, почему не продать; на вопрос, не шпион ли он и не старается ли что-нибудь разведать, Ноздрев отвечал, что шпион, что еще в школе, где он с ним вместе учился, его называли фискалом, и что
за это товарищи, а в том числе и он, несколько его поизмяли, так что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пьявок, — то есть он хотел было сказать сорок, но двести сказалось как-то само собою.
Неточные совпадения
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что
это за жаркое?
Это не жаркое.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню
это! А все
эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот тебе и сейчас! Вот тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с
этой стороны подойдет. Воображает, что он
за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Бобчинский. Возле будки, где продаются пироги. Да, встретившись с Петром Ивановичем, и говорю ему: «Слышали ли вы о новости-та, которую получил Антон Антонович из достоверного письма?» А Петр Иванович уж услыхали об
этом от ключницы вашей Авдотьи, которая, не знаю,
за чем-то была послана к Филиппу Антоновичу Почечуеву.
Городничий. Не верьте, не верьте!
Это такие лгуны… им вот эдакой ребенок не поверит. Они уж и по всему городу известны
за лгунов. А насчет мошенничества, осмелюсь доложить:
это такие мошенники, каких свет не производил.
Хлестаков. Я с тобою, дурак, не хочу рассуждать. (Наливает суп и ест.)Что
это за суп? Ты просто воды налил в чашку: никакого вкусу нет, только воняет. Я не хочу
этого супу, дай мне другого.