Я любил пророков и книгу Иова, особенно любил греческую трагедию, Сервантеса, Шекспира, Гёте, Байрона, Гофмана, Диккенса, Бальзака, В. Гюго
за его человечность, более всего любил Ибсена, поэзию Бодлера.
Неточные совпадения
У
него не было никакой склонности делать карьеру, и
он даже отказался от чина, который
ему полагался
за то, что более двадцати пяти лет
он был почетным мировым судьей.
После того, как
он был произведен в генералы и отправился на войну, солдаты
его полка поднесли
ему медаль в форме сердца с надписью: «Боже, храни тебя
за твою к нам благодетель».
Когда мне было около 9 лет, ко мне приезжал казак,
он обучал меня верховой езде, мы ездили
за город.
«Творчество» не есть «жизнь», творчество есть прорыв и взлет,
оно возвышается над «жизнью» и устремлено
за границу,
за пределы, к трансцендентному.
Когда я встречался с этой реакцией против романтизма, явлением глубоко реакционным, то я сознавал себя романтиком и готов был воевать
за романтизм, видя в
нем выражение человека и человечности.
Он себя чувствовал хорошо, когда у
него за ужином сидело несколько священников, когда на столе была огромная традиционная рыба.
Он долго жил
за границей и приехал в Петербург, вооруженный греческой и европейской культурой более, чем кто-либо.
За обедом
он любил нападать на Библию и на церковь и высмеивать традиционные взгляды.
Если бы я во что бы то ни стало стоял
за наименование, то я бы
ему ответил: «Твой критерий формально верный, но ошибка твоя в утверждении, что православие это ты, православие это не ты, а я».
Молодые люди, во всем склонные видеть явления оккультного характера, говорили то, что она скрылась на Западе, в католическом монастыре, связанном с розенкрейцерами, то, что она покончила с собой, потому что была осуждена Штейнером
за плохое исполнение
его поручений.
У меня было такое впечатление, что
он сводил счеты
за то, что, соглашаясь с глазу на глаз, не будучи согласен,
он отыгрывался в ругательных статьях.
Вспоминаю с очень теплым чувством о беседе с
ним перед самым моим отъездом
за границу.
Я был убежден, что вина и ответственность
за ужасы революции лежат прежде всего на людях старого режима и что не
им быть судьями в этих ужасах.
Я почувствовал, что эмиграция правого уклона терпеть не может свободы и ненавидит большевиков совсем не
за то, что
они истребили свободу.
За долгие годы нашего общения Маритен очень изменился, но
он всегда остается томистом,
он приспособляет новые проблемы к томизму и томизм к новым проблемам,
он, в сущности, модернист в томистском обличии.
Он сделал большие усилия выйти
за пределы замкнутой латинской культуры, раскрыться для других миров.
Наиболее враждебен я всякой натуралистической метафизике, которая объективирует и гипостазирует процессы мысли, выбрасывая
их во вне и принимая
их за «объективные реальности», которые применяет к духу категории субстанции, натурализует дух.
Только Ориген был вполне свободен от садического элемента, и
за это
он был осужден представителями ортодоксального садизма.
Только христианство по-настоящему утверждает бессмертие всего человека, всего человеческого в
нем,
за исключением привнесенной грехом и злом тленности.
Ницше, Кирхегардт со своей системой псевдонимов, роман психологического анализа и особенно школа психоанализа давали пищу такому пониманию: человек не то,
за что
он себя выдает.
Женщину же, которая способствовала
его развитию,
он забывал, сохранял, впрочем, благодарную память
за то, что она развила
его.
Каменный ли казенный дом, известной архитектуры с половиною фальшивых окон, один-одинешенек торчавший среди бревенчатой тесаной кучи одноэтажных мещанских обывательских домиков, круглый ли правильный купол, весь обитый листовым белым железом, вознесенный над выбеленною, как снег, новою церковью, рынок ли, франт ли уездный, попавшийся среди города, — ничто не ускользало от свежего тонкого вниманья, и, высунувши нос из походной телеги своей, я глядел и на невиданный дотоле покрой какого-нибудь сюртука, и на деревянные ящики с гвоздями, с серой, желтевшей вдали, с изюмом и мылом, мелькавшие из дверей овощной лавки вместе с банками высохших московских конфект, глядел и на шедшего в стороне пехотного офицера, занесенного бог знает из какой губернии на уездную скуку, и на купца, мелькнувшего в сибирке [Сибирка — кафтан с перехватом и сборками.] на беговых дрожках, и уносился мысленно
за ними в бедную жизнь их.
Неточные совпадения
Анна Андреевна. Что тут пишет
он мне в записке? (Читает.)«Спешу тебя уведомить, душенька, что состояние мое было весьма печальное, но, уповая на милосердие божие,
за два соленые огурца особенно и полпорции икры рубль двадцать пять копеек…» (Останавливается.)Я ничего не понимаю: к чему же тут соленые огурцы и икра?
Осип. Да что завтра! Ей-богу, поедем, Иван Александрович!
Оно хоть и большая честь вам, да все, знаете, лучше уехать скорее: ведь вас, право,
за кого-то другого приняли… И батюшка будет гневаться, что так замешкались. Так бы, право, закатили славно! А лошадей бы важных здесь дали.
Частный пристав. Да бог
его знает. Вчерашнего дня случилась
за городом драка, — поехал туда для порядка, а возвратился пьян.
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен, как бревно. Я
ему прямо скажу: как хотите, я не могу жить без Петербурга.
За что ж, в самом деле, я должен погубить жизнь с мужиками? Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово: что
он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню это! А все эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот тебе и сейчас! Вот тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с этой стороны подойдет. Воображает, что
он за ней волочится, а
он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.