Неточные совпадения
Думая о физическом труде и тренировке тела, я на опыте подтверждаю
для себя глубокое убеждение, что человек есть микрокосм, потенциальная величина, что в нем
все заложено.
Все военное было
для меня нестерпимым, ибо делало человека подчиненной частью коллективного целого.
Но я затрудняюсь выразить
всю напряженность своего чувства «я» и своего мира в этом «я», не нахожу
для этого слов.
У меня нет религиозных воспоминаний, остающихся на
всю жизнь, и это имеет огромное значение
для моего религиозного типа.
То было прежде
всего призвание философа, но особого рода философа, философа-моралиста, философа, занятого постижением смысла жизни и постоянно вмешивающегося в жизненную борьбу
для изменения жизни согласно с этим смыслом.
В конце концов под обвинение в романтизме подпадало
все, что было значительного, талантливого, оригинального в мировой литературе и мысли новых веков, особенно XIX века, ненавистного
для врагов романтизма.
Я все-таки
всю жизнь искал истину и смысл; «что» было
для меня важнее, чем «как».
Истина была
для меня Богом, Истина, возвышающаяся над
всем.
И он был омрачен, как и
вся моя молодость, запутанной драматической ситуацией, но я иногда вспоминаю об этом периоде с радостным чувством, хотя в воспоминаниях
для меня вообще есть что-то мучительное.
Но он был очень живой человек,
всем интересовавшийся, он был
для того времени новым типом профессора.
Я поставил дело так, что этот вопрос будет
для меня решен мной самим, как, впрочем, и
все другие вопросы морального характера.
Начали искать традиций
для русской философской мысли и находили их у славянофилов, у Вл. Соловьева, но более
всего у Достоевского.
Я, очевидно, был «мистическим анархистом» в другом смысле, и тип мистического анархиста того времени мне был чужд, Я и сейчас мистический анархист в том смысле, что Бог
для меня есть прежде
всего свобода и Освободитель от плена мира, Царство Божье есть царство свободы и безвластия.
Раскол, характерный
для русской истории, раскол, нараставший
весь XIX век, бездна, развернувшаяся между верхним утонченным культурным слоем и широкими кругами, народными и интеллигентскими, привели к тому, что русский культурный ренессанс провалился в эту раскрывшуюся бездну.
Я не считаю себя принадлежащим к типу homo religiosus в традиционном смысле, но религиозная тема была
для меня преобладающей
всю жизнь.
Всю жизнь, с детских лет, меня мучают «проклятые вопросы», которые Достоевский считал столь характерными
для «русских мальчиков».
Центр меня самого и
всего для меня помещался в ином плане.
Все, что во времени и пространстве, было
для меня лишь символом, знаком иного, иной жизни, движения к трансцендентному.
Для описания своего духовного пути я должен
все время настаивать на том, что я изошел в своей религиозной жизни из свободы и пришел к свободе.
Проблема теодицеи была
для меня прежде
всего проблемой свободы, основной в моей философской мысли.
Все, что я говорю сейчас, было
для меня не продуктом отвлеченной мысли, а духовного опыта, жизненного пути.
И потому проблема индивидуальной судьбы в вечности была
для меня первее
всех проблем.
А. Белый характерен
для разных течений начала века, потому что он не мог оставаться в чистой литературе и в эстетическом сознании, его символизм носил мистический и оккультический характер, он отражал
все духовные настроения и искания эпохи.
Испорченный наследственным барством и эгоизмом философа и писателя, дорожащего прежде
всего благоприятными условиями
для своего умственного творчества и писательства, я мало делал по сравнению с этими людьми
для осуществления праведной жизни, но в глубине своего сердца я мечтал о том же, о чем и они.
Меньшая часть дорожила прежде
всего ортодоксальной церковностью, и христианство
для нее сводилось к храмовому благочестию и к млению от уставных церковных служб.
Дерзновение творчества было
для меня выполнением воли Бога, но воли не открытой, а сокрытой, оно менее
всего направлено против Бога.
Афоризм
для меня есть микрокосм мысли, в нем в сжатом виде присутствует
вся моя философия,
для которой нет ничего раздельного и частного.
Я противопоставлял прежде
всего принцип духовной свободы,
для меня изначальной, абсолютной, которой нельзя уступить ни за какие блага мира.
Я более
всего дорожил независимостью и свободой мыслителя и ни
для какого лагеря не подходил, никогда не подходил.
Для каждой из сторон раскрывался ей малознакомый, чуждый, но
все тот же христианский мир.
Я принадлежу к сравнительно редким людям,
для которых всякий иностранец такой же человек, как и мой соотечественник,
все люди равны, и в своем отношении к ним я не делаю никакого различия по национальностям.
Он много работал
для установления мира в Европе,
для сближения интеллигенции
всех стран,
для торжества духа терпимости и свободы.
Все проблемы ставились
для него в литературном преломлении.
Все это не должно быть страшно лишь
для христиан, но
для христиан, которые более не хотят опираться на царство кесаря.
Эсхатологизм связан был
для меня с тем, что
все мне казалось хрупким, люди угрожаемыми смертью,
все в истории преходящим и висящим над бездной.
Все это связано
для меня с основной философской проблемой времени, о которой я более
всего писал в книге «Я и мир объектов».
Все, что в христианстве и даже в Евангелиях противоположно этой вечной божественной человечности, есть экзотерическое,
для внешнего употребления, педагогическое, приспособленное к падшей человеческой природе.
Все определяется
для меня этим внутренним духовным опытом.
Известно, что проблема искренности
для Жида основная, он хочет быть почти маниаком искренности, его point d’honneur [Дело чести (фр.).] говорить о себе
все самое плохое, некрасивое, отталкивающее.
И
все же «Journal» Жида дает много
для познания человека, особенно
для познания современного человека.
Весь мир должен быть моей собственностью, и ничто не должно быть внешним, внеположным
для меня, экстериоризированным,
все должно быть во мне.
Все обновляется
для мысли.
Я всегда ждал
все новых и новых катастроф, не верил в мирное будущее, и
для меня не было ничего неожиданного в том, что мы вступили в остро катастрофический период.
Вечные религиозные вопросы ставились
для меня
все по-новому и по-новому.
В смерти есть просветление, лица покойников иногда делаются прекрасными, потому что начинается преображение человека
для вечности, отпадает
все дурное.
Радость, впрочем,
для меня всегда была отравлена мыслью о смерти, о страдании людей, о несправедливости жизни в этом мире, о кратковременности и непрочности
всего.
Неточные совпадения
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже
всех наук, // Что было
для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный // В Молдавии, в глуши степей, // Вдали Италии своей.
Изображу ль в картине верной // Уединенный кабинет, // Где мод воспитанник примерный // Одет, раздет и вновь одет? //
Всё, чем
для прихоти обильной // Торгует Лондон щепетильный // И по Балтическим волнам // За лес и сало возит нам, //
Всё, что в Париже вкус голодный, // Полезный промысел избрав, // Изобретает
для забав, //
Для роскоши,
для неги модной, — //
Всё украшало кабинет // Философа в осьмнадцать лет.
Он иногда читает Оле // Нравоучительный роман, // В котором автор знает боле // Природу, чем Шатобриан, // А между тем две, три страницы // (Пустые бредни, небылицы, // Опасные
для сердца дев) // Он пропускает, покраснев, // Уединясь от
всех далеко, // Они над шахматной доской, // На стол облокотясь, порой // Сидят, задумавшись глубоко, // И Ленский пешкою ладью // Берет в рассеянье свою.
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье // И
для Татьяны наконец // Его с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три с полтиной, // В придачу взяв еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, // Да Мармонтеля третий том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во
всех печалях ей дарит // И безотлучно с нею спит.
Татьяна вслушаться желает // В беседы, в общий разговор; // Но
всех в гостиной занимает // Такой бессвязный, пошлый вздор; //
Всё в них так бледно, равнодушно; // Они клевещут даже скучно; // В бесплодной сухости речей, // Расспросов, сплетен и вестей // Не вспыхнет мысли в целы сутки, // Хоть невзначай, хоть наобум // Не улыбнется томный ум, // Не дрогнет сердце, хоть
для шутки. // И даже глупости смешной // В тебе не встретишь, свет пустой.