Неточные совпадения
Марсель Пруст, посвятивший все
свое творчество проблеме
времени, говорит
в завершительной
своей книге Le temps retrouvé: «J’avais trop expérimenté l’impossibilité d’atteindre dans la réalité ce qui était au fond moi-même» [«Я никогда не достигал
в реальности того, что было
в глубине меня» (фр.).].
Отец был кавалергардским офицером, но рано вышел
в отставку, поселился
в своем имении Обухове, на берегу Днепра, был одно
время предводителем дворянства,
в Турецкую войну опять поступил на военную службу, потом
в течение 25 лет был председателем правления Земельного банка Юго-Западного края.
За это
время я начал писать, написал
свою первую статью и первую книгу «Субъективизм и индивидуализм
в общественной философии».
Он был близок к взглядам Бернштейна, который очень нашумел
в то
время своей книгой, обозначившей кризис немецкого марксизма.
На «освобожденческих» банкетах, которыми
в то
время полна была Россия, я себя чувствовал плохо, не на
своем месте и, несмотря на
свой активный темперамент, был сравнительно пассивен.
Я считаю
своей слабостью, что
в период моей близости к движению умов и душ того
времени у меня несколько ослабел и отодвинулся на второй план присущий мне социальный интерес.
Для описания
своего духовного пути я должен все
время настаивать на том, что я изошел
в своей религиозной жизни из свободы и пришел к свободе.
Существует вечная истина христианства, и она не зависит от
времени, но христианство
в своей исторической, то есть относительной, форме приходило к концу.
В то
время как я посещал Яму, А. Белый писал
свой роман «Серебряный голубь»,
в котором он описывал мистическую народную секту, родственную хлыстовству.
Но вместе с этим чувством вступления
в зону бóльшей свободы у меня было чувство тоски расставания на неопределенное
время со
своей родиной.
Умеренно «правые» течения (с крайними «правыми» течениями я совсем не соприкасался), то, что можно было бы назвать эмигрантским центром, особенно
в молодежи, сначала, очевидно, предполагали, что я по
своим эмоциям и оценкам их человек,
в то
время как я никогда им не был.
Жиду, который
в то
время начал пленяться коммунизмом, моя статья очень понравилась, он говорит об этом
в своем Journal.
История происходит
в своем историческом
времени, вставленном во
время космическое.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою, и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях и давно лезла оттуда подкладка, за что и получил
в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад и Чистилище провожает автора до Рая.] и провел их в комнату присутствия, где стояли одни только широкие кресла и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во всех присутственных местах.] и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.
Прибавим только, что фактические, чисто материальные затруднения дела вообще играли в уме его самую второстепенную роль. «Стоит только сохранить над ними всю волю и весь рассудок, и они,
в свое время, все будут побеждены, когда придется познакомиться до малейшей тонкости со всеми подробностями дела…» Но дело не начиналось.
Звездная палата, не меньше ужасная
в свое время в Англии, как в Испании инквизиция или в России Тайная канцелярия, определила число печатников и печатных станов; учредила освобождателя, без дозволения которого ничего печатать не смели.
Толстоногий стол, заваленный почерневшими от старинной пыли, словно прокопченными бумагами, занимал весь промежуток между двумя окнами; по стенам висели турецкие ружья, нагайки, сабля, две ландкарты, какие-то анатомические рисунки, портрет Гуфеланда, [Гуфеланд Христофор (1762–1836) — немецкий врач, автор широко
в свое время популярной книги «Искусство продления человеческой жизни».] вензель из волос в черной рамке и диплом под стеклом; кожаный, кое-где продавленный и разорванный, диван помещался между двумя громадными шкафами из карельской березы; на полках в беспорядке теснились книги, коробочки, птичьи чучелы, банки, пузырьки; в одном углу стояла сломанная электрическая машина.
— Как погляжу я, барин, на вас, — начала она снова, — очень вам меня жалко. А вы меня не слишком жалейте, право! Я вам, например, что скажу: я иногда и теперь… Вы ведь помните, какая я была
в свое время веселая? Бой-девка!.. так знаете что? Я и теперь песни пою.
Неточные совпадения
Мне памятно другое
время! //
В заветных иногда мечтах // Держу я счастливое стремя… // И ножку чувствую
в руках; // Опять кипит воображенье, // Опять ее прикосновенье // Зажгло
в увядшем сердце кровь, // Опять тоска, опять любовь!.. // Но полно прославлять надменных // Болтливой лирою
своей; // Они не стоят ни страстей, // Ни песен, ими вдохновенных: // Слова и взор волшебниц сих // Обманчивы… как ножки их.
Так точно думал мой Евгений. // Он
в первой юности
своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним на
время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая
в шуме и
в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то
время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с
своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело
в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный день // Давать насильственную тень.
Один среди
своих владений, // Чтоб только
время проводить, // Сперва задумал наш Евгений // Порядок новый учредить. //
В своей глуши мудрец пустынный, // Ярем он барщины старинной // Оброком легким заменил; // И раб судьбу благословил. // Зато
в углу
своем надулся, // Увидя
в этом страшный вред, // Его расчетливый сосед; // Другой лукаво улыбнулся, // И
в голос все решили так, // Что он опаснейший чудак.
—
В таком случае, изложите ее письменно. Она пойдет
в комиссию всяких прошений. Комиссия всяких прошений, пометивши, препроводит ее ко мне. От меня поступит она
в комитет сельских дел, там сделают всякие справки и выправки по этому делу. Главноуправляющий вместе с конторою
в самоскорейшем
времени положит
свою резолюцию, и дело будет сделано.