Неточные совпадения
Я видел трансформации, приспособления и измены людей, и это, может
быть,
было самое
тяжелое в жизни.
Мой брат
был человек нервно больной в
тяжелой форме.
Мой случай я считаю самым
тяжелым, это
есть сугубое одиночество.
Я вижу ее иногда во сне, и в этом
есть что-то
тяжелое.
Он производил
тяжелое впечатление, заговаривался, но временами
был блестящ.
Когда я попал за границу и соприкоснулся с русской эмиграцией, то это
было одно из самых
тяжелых впечатлений моей жизни.
Я мог
быть истерзан моей собственной болезнью и болезнью близких, мог
быть несчастен от очень
тяжелых событий жизни и в то же время испытывать подъем и радость творческой мысли.
Значение Вольной академии духовной культуры
было в том, что в эти
тяжелые годы она
была, кажется, единственным местом, в котором мысль протекала свободно и ставились проблемы, стоявшие на высоте качественной культуры.
Впечатление от процесса
было очень
тяжелое.
Приговор не
был особенно
тяжелым и условным.
Первое
тяжелое впечатление у меня
было связано со столкновениями с эмиграцией.
С русским православием не связано
было никакой борьбы и не
было никаких
тяжелых исторических воспоминаний.
В общем, создавалась атмосфера
тяжелая, в которой
было мало правдивости и прямоты.
Много раз в моей жизни у меня бывала странная переписка с людьми, главным образом с женщинами, часто с такими, которых я так никогда и не встретил. В парижский период мне в течение десяти лет писала одна фантастическая женщина, настоящего имени которой я так и не узнал и которую встречал всего раза три. Это
была женщина очень умная, талантливая и оригинальная, но близкая к безумию. Другая переписка из-за границы приняла
тяжелый характер. Это особый мир общения.
И в этом
есть что-то очень
тяжелое.
В русской атмосфере
было что-то
тяжелое,
были сторонники Гитлера и немцев.
Но
были минуты, когда я отвергал Бога,
были мучительные минуты, когда мне приходило в голову, что, может
быть, Бог зол, а не добр, злее меня, грешного человека, и эти
тяжелые мысли питались ортодоксальными богословскими доктринами, судебным учением об искуплении, учением об аде и многим другим.
47 год
был для меня годом мучения о России, это
было. <…> Я пережил
тяжелое разочарование.
— Нет, отчего? Я скажу, — просто сказала Варенька и, не дожидаясь ответа, продолжала: — да, это воспоминание, и
было тяжелое когда-то. Я любила одного человека, и эту вещь я пела ему.
У него было очень много слов, которые он хотел сказать, но все это
были тяжелые слова, язык не поднимал их, и Самгин говорил:
После завтрака, состоявшего из горы мяса, картофеля и овощей, то
есть тяжелого обеда, все расходились: офицеры в адмиралтейство на фрегат к работам, мы, не офицеры, или занимались дома, или шли за покупками, гулять, кто в Портсмут, кто в Портси, кто в Саутси или в Госпорт — это названия четырех городов, связанных вместе и составляющих Портсмут.
Неточные совпадения
И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд, человек, так сильно стала перед ним рисоваться, что он уже почти позабыл всю неприятность своего положения и, может
быть, готов
был даже возблагодарить провиденье за этот
тяжелый <урок>, если только выпустят его и отдадут хотя часть.
Животный ли инстинкт это? или слабый крик души, заглушенной
тяжелым гнетом подлых страстей, еще пробивающийся сквозь деревенеющую кору мерзостей, еще вопиющий: «Брат, спаси!» Не
было четвертого, которому бы
тяжелей всего
была погибающая душа его брата.
Дождь, однако же, казалось, зарядил надолго. Лежавшая на дороге пыль быстро замесилась в грязь, и лошадям ежеминутно становилось
тяжелее тащить бричку. Чичиков уже начинал сильно беспокоиться, не видя так долго деревни Собакевича. По расчету его, давно бы пора
было приехать. Он высматривал по сторонам, но темнота
была такая, хоть глаз выколи.
Словом, все
было хорошо, как не выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда они соединятся вместе, когда по нагроможденному, часто без толку, труду человека пройдет окончательным резцом своим природа, облегчит
тяжелые массы, уничтожит грубоощутительную правильность и нищенские прорехи, сквозь которые проглядывает нескрытый, нагой план, и даст чудную теплоту всему, что создалось в хладе размеренной чистоты и опрятности.
Стол, кресла, стулья — все
было самого
тяжелого и беспокойного свойства, — словом, каждый предмет, каждый стул, казалось, говорил: «И я тоже Собакевич!» или: «И я тоже очень похож на Собакевича!»