Неточные совпадения
Но
так как мои родители жили в Киеве, то я поступил в Киевский кадетский корпус, хотя за мной осталось право в любой момент
быть переведенным в пажеский корпус.
Когда я,
будучи марксистом, сидел в салоне Браницкой, то не предполагал, что из марксизма могут произойти
такие плоды.
Вспоминая прошлое, должен сказать, что единственный быт, с которым у меня
была какая-то связь,
есть все-таки помещичий, патриархальный быт.
Вероятно, из гордости я себя держал
так, чтобы не
было и поводов для наказания.
Я не мог мыслить
так, что «плоть» греховна или «плоть» свята, я мог мыслить лишь о том,
есть ли «плоть» отрицание свободы и насилие или нет.
Внешне я слишком часто бывал не
таким, каким
был на самом деле.
Я
так же плохо представлял себя в роли профессора и академика, как и в роли офицера и чиновника или отца семейства, вообще в какой бы то ни
было роли в жизни.
Трудно
было то, что я никогда не умел, как многие, идеализировать и поэтизировать
такие состояния, как тоска, отчаяние, противоречия, сомнение, страдание.
С детства я решил, что никогда не
буду служить,
так как никогда не соглашусь подчиниться никакому начальству.
Этот разрыв принял у меня
такие формы, что я одно время предпочитал поддерживать отношения с евреями, по крайней мере,
была гарантия, что они не дворяне и не родственники.
Так всегда
было,
так всегда
будет.
Эта барская жизнь
была все-таки умеренной и скромной.
У женщин
есть необыкновенная способность порождать иллюзии,
быть не
такими, каковы они на самом деле.
Половой пантеизм, который
так блестяще защищал Розанов, не
есть эрос, это возврат к языческому полу.
Это объясняется тем, что
такого рода искание истины
есть в известном смысле и нахождение истины,
такого рода обращение к смыслу жизни
есть проникновение смыслом.
Хотя я очень многим обязан немецкой идеалистической философии, но я никогда не
был ей школьно привержен и никогда в
таком смысле не принадлежал ни к какой школе.
Хотя я никогда не
был человеком школы, но в философии я все-таки более всего прошел школу Канта, более самого Канта, чем неокантианцев.
Я
был первоначально потрясен различением мира явлений и мира вещей в себе, порядка природы и порядка свободы,
так же как признанием каждого человека целью в себе и недопустимостью превращения его в средство.
Сначала я себе это формулировал
так, что
есть первичное бытие до процесса рационализации и что оно и
есть подлинное бытие, которое познаваемо не через понятие.
Странно, что периоды ослабления творчества и охлаждения у меня чаще бывали в молодости, особенно один
такой период
был, и их почти не
было под старость, когда я написал наиболее значительные свои книги.
Я все-таки недостаточно раскрыл свою метафизику, которая у меня
есть и которая очень определенна.
Я все-таки всю жизнь искал истину и смысл; «что»
было для меня важнее, чем «как».
У меня всю жизнь
было абсолютное презрение к
так называемому «общественному мнению», каково бы оно ни
было, и я никогда с ним не считался.
При
таком складе характера трудно
быть политиком.
Мне метафизически присуща анархическая, персоналистически-анархическая тенденция, она
так же присуща мне сейчас, как
была присуща, когда я
был мальчиком и юношей.
Но я чувствовал глубокий разрыв не только с дворянским обществом, но и с
так называемым либеральным и даже радикальным обществом, которое все-таки
было обществом легальным, которое пользовалось благами жизни, не подвергаясь никаким опасностям, несмотря на свою оппозиционность.
Это странно, потому что по внешнему своему обличью я
был дальше других социал-демократов интеллигентов от рабочей среды, я все-таки
был барином и человеком интеллектуальным более всех.
Но я все-таки сидел в тюрьме,
был в ссылке, имел неприятный судебный процесс,
был выслан из моей родины.
Шли на демонстрацию с
таким чувством, что, может
быть,
будут стрелять и что не все вернутся живыми.
Я никогда не испытывал больше
такого чувства связи с communauté [Сообщество, коллектив (фр.).], я
был наименее индивидуалистически настроен.
Так было и когда я
был арестован в советский период.
Я поставил дело
так, что этот вопрос
будет для меня решен мной самим, как, впрочем, и все другие вопросы морального характера.
Еще до ссылки я ездил на короткое время в Петербург по специальному разрешению,
так как я
был под следствием.
Так называемая либеральная общественность
была мне всегда чужда, и у меня
была несимпатия к типу русского либерала-общественника.
Враждебное и нетерпимое отношение социал-демократов связано
было с тем, что они верующие догматики и в
таком качестве готовы
были сжигать «еретиков».
Поколение после революции 1905 года уже не знало
такого рода конфликтов, многое уже
было завоевано для духовной культуры.
Через несколько номеров журнала оказалось, что в
таком эклектическом виде «Новый путь» дальше существовать не может, и
был создан новый журнал «Вопросы жизни», просуществовавший всего один год в трудных условиях начинающейся революции.
Так должна
была сложиться новая церковь Святого Духа, в которой раскроется тайна плоти.
Но я все-таки убежден, что первым мистическим анархистом
был я, и об этом я говорил с Мережковскими и другими.
Мне очень не нравилось, что эта литературная среда
так легко приспособлялась к характеру революционной атмосферы 1905–1906 годов, в которой
было много дурного.
Было что-то неожиданное в том, что человек
такой необыкновенной утонченности,
такой универсальной культуры народился в России.
Так было не только в Религиозно-философских обществах, но и в спорах в частных домах, напоминавших споры западников и славянофилов 40 годов.
Так было и у нас, когда сходились С. Булгаков, М.
Припоминая свой духовный путь, я принужден сознать, что в моей жизни не
было того, что католики и протестанты (гораздо менее православные) называют convertion и чему приписывают
такое центральное значение.
Бог не имеет власти, потому что на Него не может
быть перенесено
такое низменное начало, как власть.
Такого рода монистические течения мне чужды, потому что проблема личности и личной судьбы для меня всегда
была центральна.
Такая церковь
есть церковь нуменальная, а не феноменальная.
С
такого рода пониманием смысла творчества связаны
были мои симпатии к романтизму и несимпатии к классицизму, хотя эти понятия я считаю условными.
Я почему-то попал от общественных деятелей на короткое время в члены Совета Республики,
так называемый Предпарламент, что очень мне не соответствовало и
было глупо.
Я
был настроен
так воинственно, что не захотел поздороваться с моей старой знакомой А.М. Коллонтай.
Неточные совпадения
То
был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой //
Был недоволен сам собой.
Он знак подаст — и все хлопочут; // Он
пьет — все
пьют и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; //
Так, он хозяин, это ясно: // И Тане уж не
так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям идет.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович
так же глуп, // Семен Петрович
так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё
так же смирен,
так же глух // И
так же
ест и
пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни
было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
И
так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он
был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.