Тогда в Кремле еще были представители старой русской интеллигенции: Каменев, Луначарский, Бухарин, Рязанов, и их отношение к представителям интеллигенции, к писателям и ученым, не примкнувшим к коммунизму, было иное, чем у чекистов, у них
было чувство стыдливости и неловкости в отношении к утесняемой интеллектуальной России.
Неточные совпадения
Я не только не
был равнодушен к социальным вопросам, но и очень болел ими, у меня
было «гражданское»
чувство, но в сущности, в более глубоком смысле, я
был асоциален, я никогда не
был «общественником».
У меня всегда
было очень слабое
чувство сыновства.
Сильное
чувство собственности у меня
было только на предметы потребления, особенно на книги, на мой письменный стол, на одёжу.
У меня
было острое
чувство своей особенности, непохожести на других.
У меня всегда
было очень реалистическое, трезвое
чувство действительности,
была даже очень малая способность к идеализации и к иллюзиям.
Но у меня совсем не
было ослабленного
чувства реальности вообще и реальности этой нелюбимой действительности.
У меня с детства
было сильное
чувство призвания.
Легче всего
было на меня, человека упрямого, подействовать, вызвав во мне
чувство жалости.
Это
есть первичное
чувство горестного и страдальческого характера бытия мира.
У меня
было странное
чувство страха и еще более странное
чувство вины.
С «Войной и миром» связано для меня
чувство родины, может
быть, единственное
чувство родины.
С призванием философа
было у меня связано
чувство судьбы.
Меня никогда не покидало
чувство, что я и весь мир окружены тайной, что отрезок воспринимаемого мной эмпирического мира не
есть все и не
есть окончательное.
Впрочем, это
чувство было у меня впоследствии относительно всех общественных кругов, с которыми я соприкасался.
Шли на демонстрацию с таким
чувством, что, может
быть,
будут стрелять и что не все вернутся живыми.
Я никогда не испытывал больше такого
чувства связи с communauté [Сообщество, коллектив (фр.).], я
был наименее индивидуалистически настроен.
У нас совсем не
было такого
чувства, что мы провалились, наоборот, настроение у нас
было победное, нам казалось, что начинается новая эра в освободительном движении, что повсюду, и даже в Западной Европе,
будет резонанс на наш арест.
И он
был омрачен, как и вся моя молодость, запутанной драматической ситуацией, но я иногда вспоминаю об этом периоде с радостным
чувством, хотя в воспоминаниях для меня вообще
есть что-то мучительное.
Появились новые души,
были открыты новые источники творческой жизни, видели новые зори, соединяли
чувства заката и гибели с
чувством восхода и с надеждой на преображение жизни.
Для меня характерно сильное
чувство, что этим принудительно данным миром не исчерпывается реальность, что
есть иной мир, реальность метафизическая, что мы окружены тайной.
По своему первичному
чувству жизни я всегда
был спиритуалистом.
В ней
есть благородная печаль, горькое
чувство человеческой жизни и судьбы.
В лето 17 года он
был страстным почитателем А.Ф. Керенского,
был почти влюблен в него и изображал свои
чувства у нас в гостиной посредством танцев.
Вероятно, тут вспыхнули во мне традиционные
чувства, связанные с тем, что я принадлежу к военной семье, что мои предки
были георгиевские кавалеры.
Когда мы переехали по морю советскую границу, то
было такое
чувство, что мы в безопасности, до этой границы никто не
был уверен, что его не вернут обратно.
У меня
есть острое
чувство судеб истории, и для меня это противоречие, потому что я мучительно не люблю истории.
Думаю, что прежде всего я принес эсхатологическое
чувство судеб истории, которое западным людям и западным христианам
было чуждо и, может
быть, лишь сейчас пробуждается в них.
Но у меня
было непреодолимое и горькое
чувство, что это умирающий мир, мир великой, но отошедшей культуры.
У меня все время
было горькое
чувство отчужденности при продолжении активности.
Некоторые мои высказывания
были испытанием для его
чувства ко мне.
Но вместе с тем путешествие всегда обостряло мое
чувство жизни, переезд за границу
был, по моему
чувству, как бы трансцендированием.
Это видно по французскому роману последнего времени, в котором нет
чувства, а
есть главным образом sensualité [Чувственность (фр.).].
Поэтому у меня
есть двойственное
чувство истории — история мне чужда и враждебна, и история
есть моя история, история со мной.
Молчи, скрывайся и таи
И
чувства и мечты свои!
Пускай в душевной глубине
И всходят и зайдут оне. //..........
Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная
есть ложь. //..........
Лишь жить в самом себе умей:
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум…
Я ведь не верю, не признаю и по своему непосредственному
чувству, и по сознательному своему миропониманию, что «объективность»
есть подлинная реальность, первореальность.
Но у меня
было и горькое
чувство.
Неточные совпадения
Нет: рано
чувства в нем остыли; // Ему наскучил света шум; // Красавицы не долго
были // Предмет его привычных дум; // Измены утомить успели; // Друзья и дружба надоели, // Затем, что не всегда же мог // Beef-steaks и страсбургский пирог // Шампанской обливать бутылкой // И сыпать острые слова, // Когда болела голова; // И хоть он
был повеса пылкой, // Но разлюбил он наконец // И брань, и саблю, и свинец.
И я, в закон себе вменяя // Страстей единый произвол, // С толпою
чувства разделяя, // Я музу резвую привел // На шум пиров и буйных споров, // Грозы полуночных дозоров; // И к ним в безумные пиры // Она несла свои дары // И как вакханочка резвилась, // За чашей
пела для гостей, // И молодежь минувших дней // За нею буйно волочилась, // А я гордился меж друзей // Подругой ветреной моей.
«Зачем вечор так рано скрылись?» — //
Был первый Оленькин вопрос. // Все
чувства в Ленском помутились, // И молча он повесил нос. // Исчезла ревность и досада // Пред этой ясностию взгляда, // Пред этой нежной простотой, // Пред этой резвою душой!.. // Он смотрит в сладком умиленье; // Он видит: он еще любим; // Уж он, раскаяньем томим, // Готов просить у ней прощенье, // Трепещет, не находит слов, // Он счастлив, он почти здоров…
Он мог бы
чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен
был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно,
быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
В пустыне, где один Евгений // Мог оценить его дары, // Господ соседственных селений // Ему не нравились пиры; // Бежал он их беседы шумной, // Их разговор благоразумный // О сенокосе, о вине, // О псарне, о своей родне, // Конечно, не блистал ни
чувством, // Ни поэтическим огнем, // Ни остротою, ни умом, // Ни общежития искусством; // Но разговор их милых жен // Гораздо меньше
был умен.