Неточные совпадения
Если, с одной стороны, русская народная религиозность связывала божественный
и природный мир,
то, с
другой стороны, апокрифы, книги, имевшие огромное влияние, говорили о грядущем приходе Мессии.
Пушкин утверждал творчество человека, свободу творчества, в
то время как на
другом полюсе в праве творчества усомнятся Гоголь, Л. Толстой
и другие.
Вот наиболее замечательные места из его письма: «Мы не принадлежим ни к одному из великих семейств человеческого рода; мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку,
и у нас нет традиций ни
того ни
другого.
Есть ли исторический путь России
тот же, что
и Западной Европы, т. е. путь общечеловеческого прогресса
и общечеловеческой цивилизации,
и особенность России лишь в ее отсталости, или у России особый путь
и ее цивилизация принадлежит к
другому типу?
И в
том и в
другом случае было стремление к целостному, тоталитарному миросозерцанию, к соединению философии с жизнью, теории с практикой.
Впрочем, философия Гегеля влияла
и на
то и на
другое течение.
Он отличается от
других русских писателей 30-х
и 40-х годов уже
тем, что он не вышел из дворянской среды
и не имел в себе барских черт, которые были сильно выражены
и у анархиста Бакунина.
Вот как выражает Белинский свою социальную утопию, свою новую веру: «
И настанет время, — я горячо верю этому, настанет время, когда никого не будут жечь, никому не будут рубить головы, когда преступник, как милости
и спасения, будет молить себе конца,
и не будет ему казни, но жизнь останется ему в казнь, как теперь смерть; когда не будет бессмысленных форм
и обрядов, не будет договоров
и условий на чувства, не будет долга
и обязанностей,
и воля будет уступать не воле, а одной любви; когда не будет мужей
и жен, а будут любовники
и любовницы,
и когда любовница придет к любовнику
и скажет: „я люблю
другого“, любовник ответит: „я не могу быть счастлив без тебя, я буду страдать всю жизнь, но ступай к
тому, кого ты любишь“,
и не примет ее жертвы, если по великодушию она захочет остаться с ним, но, подобно Богу, скажет ей: хочу милости, а не жертв…
Другой русский гений, Достоевский, помешан на страдании
и сострадании, это основная
тема его творчества.
Смелость
и радикализм мысли К. Леонтьева в
том, что он осмеливается признаться в
том, в чем
другие не осмеливаются признаться.
Марксизм по своим первоначальным основам совсем не был
тем социологическим детерминизмом, который позже начали утверждать
и его
друзья,
и его враги.
Так как действительно нравственного начала во всем этом нет,
то и место лица в
той или
другой стороне определяется внешними условиями состояния, общественного положения.
Но
и в
том и в
другом случае наука
и философия не рассматривались по существу, а лишь как орудия.
Прелесть, обаяние толстовского художественного творчества связаны с
тем, что он изображает двойную жизнь: с одной стороны, жизнь его героев в обществе с его условностями, в цивилизации, с ее обязательной ложью, с
другой стороны,
то, что думают его герои, когда они не стоят перед обществом, когда они поставлены перед тайной бытия, перед Богом
и природой.
У К. Леонтьева было большое бесстрашие мысли,
и он решился высказать
то, что
другие скрывают
и прикрывают.
Он выходил из затруднения
тем, что устанавливал крайний дуализм морали личной
и морали общественной, монашескую аскезу для одной сферы
и силу
и красоту для
другой сферы.
Между
тем как
друг и последователь Хомякова Ю. Самарин предлагал признать Хомякова учителем Церкви.
Эта загадочность человека определяется
тем, что он, с одной стороны, есть природное существо, с
другой же стороны, он не вмещается в природный мир
и выходит за его пределы.
Он делает страшное предсказание: «Русское общество,
и без
того довольно эгалитарное по привычкам, помчится еще быстрее всего
другого по смертному пути всесмешения…
и мы неожиданно из наших государственных недр, сперва бессословных, а потом бесцерковных или уже слабо церковных, — родим антихриста».
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы?
другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Но в них не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё
тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё
то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё
тот же
друг мосье Финмуш, //
И тот же шпиц,
и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух //
И так же ест
и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. //
Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»