Неточные совпадения
Сознание богооставленности царства
было главным движущим мотивом раскола.
Так
было в народе, так
будет в русской революционной интеллигенции XIX в., тоже раскольничьей, тоже уверенной, что злые силы овладели церковью и государством, тоже устремленной к граду Китежу, но при ином
сознании, когда «нетовщина» распространилась на самые основы религиозной жизни.
Темы русской литературы
будут христианские и тогда, когда в
сознании своем русские писатели отступят от христианства.
Это и
есть проблема отношений между гениальностью и святостью, между творчеством и спасением, не разрешенная старым христианским
сознанием [Это центральная проблема моей книги «Смысл творчества.
Нужно помнить, что пробуждение русского
сознания и русской мысли
было восстанием против императорской России.
Так можно
было определить русскую тему XIX в.: бурное стремление к прогрессу, к революции, к последним результатам мировой цивилизации, к социализму и вместе с тем глубокое и острое
сознание пустоты, уродства, бездушия и мещанства всех результатов мирового прогресса, революции, цивилизации и пр.
Русским людям давно уже
было свойственно чувство, скорее чувство, чем
сознание, что Россия имеет особенную судьбу, что русский народ — народ особенный.
Киреевский, им выражена так: «Внутреннее
сознание, что
есть в глубине души живое общее сосредоточие для всех отдельных сил разума, и одно достойное постигать высшую истину — такое
сознание постоянно возвышает самый образ мышления человека: смиряя его рассудочное самомнение, оно не стесняет свободы естественных законов его мышления; напротив, укрепляет его самобытность и вместе с тем добровольно подчиняет его вере».
В национальном
сознании Хомякова
есть противоречивость, свойственная всякому национальному мессианизму.
Но, во всяком случае, славянофилы хотели «России Христа», а не «России Ксеркса» [Слова из стихотворения Вл. Соловьева: «Каким ты хочешь
быть Востоком, Востоком Ксеркса иль Христа?»], как хотели наши националисты и империалисты. «Идея» России всегда обосновывалась пророчеством о будущем, а не тем, что
есть, — да и не может
быть иным мессианское
сознание.
Тут Достоевский высказывает гениальные мысли о том, что человек совсем не
есть благоразумное существо, стремящееся к счастью, что он
есть существо иррациональное, имеющее потребность в страдании, что страдание
есть единственная причина возникновения
сознания.
Белинский не понимал религиозной проблемы Гоголя, это
было вне пределов его
сознания.
Именно русскому
сознанию свойственно
было сомнение религиозное, моральное и социальное в оправданности творчества культуры.
Это
был своеобразный маркионизм, пережитый в
сознании XIX в.
Отсюда гуманизм, который в
сознании может
быть не христианским и антихристианским, приобретает религиозный смысл, без него цели христианства не могли бы осуществиться.
Их реализм
был беден,
сознание сужено и сосредоточено на едином, главном для них, они
были «иудеи», а не «эллины».
Чернышевский имел самую жалкую философию, которой
была заполнена поверхность его
сознания.
Это вместе с тем
будет серьезным кризисом
сознания русской интеллигенции.
Этот аргумент, связанный с тем, что в русском
сознании и мысли XIX в.
было меньше связанности с тяжестью истории и традиции, ничего не доказывает.
У него
было русское
сознание своей вины, которой у Руссо не
было.
Толстой,
быть может, наиболее близок к православию в
сознании неоправданности творчества человека и греха творчества.
Основная идея русской философии
есть идея конкретного сущего, существующего, предшествующего рациональному
сознанию.
Страдание не только глубоко присуще человеку, но оно
есть единственная причина возникновения
сознания.
Сомнение в оправданности частной собственности, особенно земельной, сомнение в праве судить и наказывать, обличение зла и неправды всякого государства и власти, покаяние в своем привилегированном положении,
сознание вины перед трудовым народом, отвращение к войне и насилию, мечта о братстве людей — все эти состояния
были очень свойственны средней массе русской интеллигенции, они проникли и в высший слой русского общества, захватили даже часть русского чиновничества.
У Л. Толстого
была необычайная жажда совершенной жизни, она томила его большую часть жизни,
было острое
сознание своего несовершенства [Много материалов дает П. Бирюков — «Л. Н. Толстой.
В личности, в личном
сознании, которое для него
есть животное
сознание, он видит величайшее препятствие для осуществления совершенной жизни, для соединения с Богом.
Но русское мессианское
сознание, как и русский эсхатологизм,
было двойственно.
В более глубоком слое, не нашедшем себе выражения в
сознании, в русском нигилизме, социализме
была эсхатологическая настроенность и напряженность,
была обращенность к концу.
Но в образе Шатова обнаруживается и двойственность мессианского
сознания, — двойственность, которая
была уже у еврейского народа.
Пророчества Достоевского о русской революции
суть проникновение в глубину диалектики о человеке — человеке, выходящем за пределы средне-нормального
сознания.
Но самое нравственное
сознание его
есть самое высокое
сознание в истории христианства.
Правда — социальная, раскрытие возможности братства людей и народов, преодоление классов; ложь же — в духовных основах, которые приводят к процессу дегуманизации, к отрицанию ценности человека, к сужению человеческого
сознания, которое
было уже в русском нигилизме.
Что он испытывал к этому маленькому существу, было совсем не то, что он ожидал. Ничего веселого и радостного не было в этом чувстве; напротив, это был новый мучительный страх. Это
было сознание новой области уязвимости. И это сознание было так мучительно первое время, страх за то, чтобы не пострадало это беспомощное существо, был так силен, что из-за него и не заметно было странное чувство бессмысленной радости и даже гордости, которое он испытал, когда ребенок чихнул.
Его несколько тревожила сложность настроения, возбуждаемого девушкой сегодня и не согласного с тем, что он испытал вчера. Вчера — и даже час тому назад — у него не
было сознания зависимости от нее и не было каких-то неясных надежд. Особенно смущали именно эти надежды. Конечно, Лидия будет его женою, конечно, ее любовь не может быть похожа на истерические судороги Нехаевой, в этом он был уверен. Но, кроме этого, в нем бродили еще какие-то неопределимые словами ожидания, желания, запросы.
Неточные совпадения
Но он не без основания думал, что натуральный исход всякой коллизии [Колли́зия — столкновение противоположных сил.]
есть все-таки сечение, и это
сознание подкрепляло его. В ожидании этого исхода он занимался делами и писал втихомолку устав «о нестеснении градоначальников законами». Первый и единственный параграф этого устава гласил так: «Ежели чувствуешь, что закон полагает тебе препятствие, то, сняв оный со стола, положи под себя. И тогда все сие, сделавшись невидимым, много тебя в действии облегчит».
Бородавкин чувствовал, как сердце его, капля по капле, переполняется горечью. Он не
ел, не
пил, а только произносил сквернословия, как бы питая ими свою бодрость. Мысль о горчице казалась до того простою и ясною, что непонимание ее нельзя
было истолковать ничем иным, кроме злонамеренности.
Сознание это
было тем мучительнее, чем больше должен
был употреблять Бородавкин усилий, чтобы обуздывать порывы страстной натуры своей.
В первый раз он понял, что многоумие в некоторых случаях равносильно недоумию, и результатом этого
сознания было решение: бить отбой, а из оловянных солдатиков образовать благонадежный резерв.
— Не думаю, опять улыбаясь, сказал Серпуховской. — Не скажу, чтобы не стоило жить без этого, но
было бы скучно. Разумеется, я, может
быть, ошибаюсь, но мне кажется, что я имею некоторые способности к той сфере деятельности, которую я избрал, и что в моих руках власть, какая бы она ни
была, если
будет, то
будет лучше, чем в руках многих мне известных, — с сияющим
сознанием успеха сказал Серпуховской. — И потому, чем ближе к этому, тем я больше доволен.
Но помощь Лидии Ивановны всё-таки
была в высшей степени действительна: она дала нравственную опору Алексею Александровичу в
сознании ее любви и уважения к нему и в особенности в том, что, как ей утешительно
было думать, она почти обратила его в христианство, то
есть из равнодушно и лениво верующего обратила его в горячего и твердого сторонника того нового объяснения христианского учения, которое распространилось в последнее время в Петербурге.