Неточные совпадения
Таким веком я буду считать XIX в., век мысли и слова и вместе с
тем век острого раскола, столь для России характерного, как внутреннего освобождения и напряженных духовных и
социальных исканий.
Вот как выражает Белинский свою
социальную утопию, свою новую веру: «И настанет время, — я горячо верю этому, настанет время, когда никого не будут жечь, никому не будут рубить головы, когда преступник, как милости и спасения, будет молить себе конца, и не будет ему казни, но жизнь останется ему в казнь, как теперь смерть; когда не будет бессмысленных форм и обрядов, не будет договоров и условий на чувства, не будет долга и обязанностей, и воля будет уступать не воле, а одной любви; когда не будет мужей и жен, а будут любовники и любовницы, и когда любовница придет к любовнику и скажет: „я люблю другого“, любовник ответит: „я не могу быть счастлив без тебя, я буду страдать всю жизнь, но ступай к
тому, кого ты любишь“, и не примет ее жертвы, если по великодушию она захочет остаться с ним, но, подобно Богу, скажет ей: хочу милости, а не жертв…
Тема религиозно-метафизическая и религиозно-социальная мучит всех значительных русских писателей.
Когда в XIX в. в России народилась философская мысль,
то она стала, по преимуществу, религиозной, моральной и
социальной.
Он, в конце концов, увидел человека как исключительный продукт общества, класса и подчинил целиком человека новому обществу, идеальному
социальному коллективу вместо
того, чтобы подчинить общество человеку, окончательно освободить человека от категории
социального класса.
Социальная же
тема была у нас лишь конкретизацией
темы о человеке.
Михайловский, властитель дум левой интеллигенции
того времени, отказывается от свободы во имя
социальной правды, во имя интересов народов.
Н. Михайловский был совершенно прав, когда он восставал против перенесения методов естественных наук в науки
социальные и настаивал на
том, что в социологии неизбежны оценки.
Подобно
тому, как христианские аскеты прошлого думали, что нужно прежде всего бороться с личным грехом, русские революционеры думали, что нужно прежде всего бороться с
социальным грехом.
Для них
тема социальная приобретала характер
темы религиозной.
Если отрицание
социального неравенства, обличение неправды господствующих классов есть очень существенный русский мотив,
то у Толстого он доходит до предельного религиозного выражения.
В истории, в
социальной жизни мы видим
то же самое.
Он раскрывает метафизическую глубину русской
темы о
социальной правде.
Вл. Соловьев, который принадлежит, главным образом,
теме о русской философии, совсем не был чужд
теме социальной.
Огромная разница еще в
том, что в
то время как Руссо не остается в правде природной жизни и требует
социального контракта, после которого создается очень деспотическое государство, отрицающее свободу совести, Толстой не хочет никакого
социального контракта и хочет остаться в правде божественной природы, что и есть исполнение закона Бога.
«Одна лишь
социальная революция, — говорит он, — будет обладать силой закрыть в одно и
то же время и все кабаки и все церкви».
Он совсем неспособен ставить вопрос о Боге по существу, отрешаясь от
тех социальных влияний, которые искажали человеческую идею о Боге.
Русская мысль по своей интенсии была слишком тоталитарной, она не могла оставаться отвлеченно-философской, она хотела быть в
то же время религиозной и
социальной, в ней был силен моральный пафос.
Я употребляю слово утопия не в порицательном смысле, наоборот, я вижу большую заслугу Вл. Соловьева в
том, что он хотел
социального и космического преображения.
В начертании образа антихриста ошибочным является
то, что он изображается человеколюбцем, гуманитаристом, он осуществляет
социальную справедливость.
Но беда была в
том, что люди ренессанса, в пылу борьбы, из естественной реакции против устаревшего миросозерцания, часто недостаточно оценивали
ту социальную правду, которая была в левой интеллигенции и которая оставалась в силе.
То были прежде всего люди литературы, и у них не было ни теоретической, ни практической подготовки для решения вопросов
социального порядка.
Социальная проблема у меня играет гораздо большую роль, чем у других представителей русской религиозной философии, я близок к
тому течению, которое на Западе называется религиозным социализмом, но социализм этот — решительно персоналистический.
Неточные совпадения
Прибавьте к этому раздражение от голода, от тесной квартиры, от рубища, от яркого сознания красоты своего
социального положения, а вместе с
тем положения сестры и матери.
— Какое мне дело, что вам в голову пришли там какие-то глупые вопросы, — вскричал он. — Это не доказательство-с! Вы могли все это сбредить во сне, вот и все-с! А я вам говорю, что вы лжете, сударь! Лжете и клевещете из какого-либо зла на меня, и именно по насердке за
то, что я не соглашался на ваши вольнодумные и безбожные
социальные предложения, вот что-с!
Человек, оскорбленный и раздосадованный, как вы, вчерашним случаем и в
то же время способный думать о несчастии других, — такой человек-с… хотя поступками своими он делает
социальную ошибку, —
тем не менее… достоин уважения!
«Воспитанная литераторами, публицистами, «критически мыслящая личность» уже сыграла свою роль, перезрела, отжила. Ее мысль все окисляет, покрывая однообразной ржавчиной критицизма. Из фактов совершенно конкретных она делает не прямые выводы, а утопические, как, например, гипотеза
социальной,
то есть — в сущности, социалистической революции в России, стране полудиких людей, каковы, например, эти «взыскующие града». Но, назвав людей полудикими, он упрекнул себя:
Лежа в постели, Самгин следил, как дым его папиросы сгущает сумрак комнаты, как цветет огонь свечи, и думал о
том, что, конечно, Москва, Россия устали за эти годы
социального террора, возглавляемого царем «карликовых людей», за десять лет студенческих волнений, рабочих демонстраций, крестьянских бунтов.