Неточные совпадения
Особенное значение XIX в. определяется тем, что, после долгого безмыслия,
русский народ, наконец, высказал себя в
слове и мысли и сделал это в очень тяжелой атмосфере отсутствия свободы.
Верили, что
русский народ, наконец, скажет свое
слово миру и обнаружит себя.
Когда Радищев в своем «Путешествии из Петербурга в Москву» написал
слова: «Я взглянул окрест меня — душа моя страданиями человечества уязвлена стала», —
русская интеллигенция родилась.
Закончу это историческое введение
словами св. Александра Невского, которые можно считать характерными для России и
русского народа: «Не в силе Бог, а в правде».
Трагедия
русского народа в том, что
русская власть не была верна этим
словам.
Словом, Чаадаев проникается
русской мессианской идеей.
Славянофилы не поняли неизбежности реформы Петра для самой миссии России в мире, не хотели признать, что лишь в петровскую эпоху стали возможны в России мысль и
слово, и мысль самих славянофилов, стала возможна и великая
русская литература.
Перечисляя грехи прошлого и призывая молиться и каяться, он произносит волнующие ныне
слова: «Когда враждой упоены, вы звали чуждые дружины на гибель
русской стороны».
Вот
слова, наиболее характеризующие К. Леонтьева: «Не ужасно ли и не обидно ли было бы думать, что Моисей восходил на Синай, что эллины строили себе изящные Акрополи, римляне вели пунические войны, что гениальный красавец Александр в пернатом каком-нибудь шлеме переходил Граник и бился под Арбеллами, что апостолы проповедовали, мученики страдали, поэты пели, живописцы писали и рыцари блистали на турнирах для того только, чтобы французский, или немецкий, или
русский буржуа в безобразной комической своей одежде благодушествовал бы „индивидуально“ и „коллективно“ на развалинах всего этого прошлого величия?..
Достоевскому принадлежат самые изумительные
слова о Западной Европе, равных которым не сказал ни один западник, в них обнаруживается
русский универсализм.
В этих
словах намечается уже религиозная драма, пережитая Гоголем. Лермонтов не был ренессансным человеком, как был Пушкин и, может быть, один лишь Пушкин, да и то не вполне.
Русская литература пережила влияние романтизма, который есть явление западноевропейское. Но по-настоящему у нас не было ни романтизма, ни классицизма. У нас происходил все более и более поворот к религиозному реализму.
Белинскому принадлежат
слова: «Не в парламент пошел бы освобожденный
русский народ, а в кабак побежал бы пить вино, бить стекла и вешать дворян».
Тут нужно вспомнить
слова Вл. Соловьева:
русским нигилистам свойствен такой силлогизм — человек произошел от обезьяны, следовательно, будем любить друг друга.
Поэтому свобода любви в глубоком и чистом смысле
слова есть
русский догмат, догмат
русской интеллигенции, он входит в
русскую идею, как входит отрицание смертной казни.
Русская литература XIX в., которая в общем словоупотреблении была самым большим проявлением
русской культуры, не была культурой в западном классическом смысле
слова, и она всегда переходила за пределы культуры.
Ему принадлежат
слова, что
русский народ — народ-богоносец.
Он, во всяком случае, верил в великую богоносную миссию
русского народа, верил, что
русскому народу надлежит сказать свое новое
слово в конце времен.
Но у Мережковского нельзя уже найти этого необыкновенного правдолюбия
русской литературы, у него все двоится, он играет сочетаниями
слов, принимая их за реальности.
Слово «большевизм» оказалось отличным символом для
русской революции,
слово же «меньшевизм» — негодным.
Впрочем, если слово из улицы попало в книгу, не писатель виноват, виноваты читатели, и прежде всего читатели высшего общества: от них первых не услышишь ни одного порядочного
русского слова, а французскими, немецкими и английскими они, пожалуй, наделят в таком количестве, что и не захочешь, и наделят даже с сохранением всех возможных произношений: по-французски в нос и картавя, по-английски произнесут, как следует птице, и даже физиономию сделают птичью, и даже посмеются над тем, кто не сумеет сделать птичьей физиономии; а вот только русским ничем не наделят, разве из патриотизма выстроят для себя на даче избу в русском вкусе.
За кофе читал газеты. Корректно ворчали «Русские ведомости», осторожно ликовало «Новое время», в «
Русском слове» отрывисто, как лает старый пес, знаменитый фельетонист скучно упражнялся в острословии, а на второй полосе подсчитано было количество повешенных по приговорам военно-полевых судов. Вешали ежедневно и усердно.
Неточные совпадения
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я мог бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это было смело, // Описывать мое же дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих
слов на
русском нет; // А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше мог // Иноплеменными
словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.
Чтоб еще более облагородить
русский язык, половина почти
слов была выброшена вовсе из разговора и потому весьма часто было нужно прибегать к французскому языку, зато уж там, по-французски, другое дело: там позволялись такие
слова, которые были гораздо пожестче упомянутых.
Странное дело! оттого ли, что честолюбие уже так сильно было в них возбуждено; оттого ли, что в самых глазах необыкновенного наставника было что-то говорящее юноше: вперед! — это
слово, производящее такие чудеса над
русским человеком, — то ли, другое ли, но юноша с самого начала искал только трудностей, алча действовать только там, где трудно, где нужно было показать бóльшую силу души.
Но я теперь должен, как в решительную и священную минуту, когда приходится спасать свое отечество, когда всякий гражданин несет все и жертвует всем, — я должен сделать клич хотя к тем, у которых еще есть в груди
русское сердце и понятно сколько-нибудь
слово «благородство».
А уж куды бывает метко все то, что вышло из глубины Руси, где нет ни немецких, ни чухонских, ни всяких иных племен, а всё сам-самородок, живой и бойкий
русский ум, что не лезет за
словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя нос или губы, — одной чертой обрисован ты с ног до головы!